Авери был не просто сбит с толку. Он здорово сомневался в своей способности догадаться, что к чему в этой странной реальности… а может, сна во сне о комнате с металлическими стенами, о таинственной пишущей машинке, о салате с куриным мясом и обо всем прочем.

Но понемногу что-то всплывало в его памяти, что-то о каком-то кристалле… Горящем кристалле… Где-то, когда-то он видел маленький кристаллик, горящий холодным светом… кристаллик с точкой ослепительного ледяного огня в центре. Но, возможно, это тоже был всего лишь сон…

Отбросив бесплодные попытки связать воедино смутные воспоминания и беспочвенные домыслы, Авери налег на бренди и кофе. Все рано или поздно разрешится само собой. Должно разрешиться!

Бренди оказался неважнецким, а кофе, наоборот, очень даже ничего. Допив чашку, Авери понял, что ему чего-то не хватает. Чего-то жизненно важного. Ему хотелось курить.

Пошарив по карманам, он нашел свою зажигалку. Но сигарет не было. Тут только он заметил, что кто-то снял с него подбитую мехом кожаную куртку, в которой он гулял в парке. Авери оглядел комнату, которую уже начал называть камерой, но куртки нигде не было.

Он подошел к пишущей машинке и набрал:

— Сигареты, пожалуйста.

Ответ не заставил себя долго ждать:

— В сундуке под кроватью есть запас сигарет.

Авери мысленно обругал себя за то, что первым делом не заглянул под кровать.

Он вытащил сундук. Большой, совершенно новый и тяжелый — такой мог бы купить какой-нибудь офицер или начинающий дипломат в магазине для военнослужащих. На нем было шесть тяжелых медных застежек и замок — все открыты. Авери приподнял крышку и заглянул внутрь. И обомлел.

Внутри лежало несколько рубашек с коротким рукавом, три пары тренировочных штанов, пара штормовок — все с иголочки. А также пара старых кожаных сандалий, которые Авери не мог не узнать, и две пары точно таких же, только новых. А еще свитера, носки и аптечка — все опять-таки новехонькое.

Авери уже ничему не удивлялся. Все это было просто-напросто невозможно. Он вываливал вещи прямо на пол…

Рядом со своими туалетными принадлежностями он обнаружил несколько пачек бритв и дюжину кусков мыла. Бок о бок с ними лежал легкий проигрыватель (как выяснилось в дальнейшем, заводящийся вручную) и стопка новеньких пластинок. Среди них: Бетховен (Пятая симфония и Пятый же концерт для фортепьяно), Бах — Токката, фуги и концерт для двух виолончелей, несколько вальсов, избранные мелодии из «Моя прекрасная леди», несколько пластинок Шопена, симфония «Из Нового Мира» и запись песни «Моя любовь как красная, красная роза» — песни, полной мучительных воспоминаний, песни, принадлежавшей совсем другому миру — тому, который он так недолго делил с Кристиной.

Авери бессильно глядел на пластинки. Кто-то, судя по всему, здорово покопался в его голове — ведь это были все его самые любимые записи. В аккуратной, заранее распланированной жизни Ричарда Авери каждой из них отводилось свое место; каждая соответствовала какому-то настроению или случаю.

На мгновение ему стало страшно. Тот, кто знал о нем такое… знал слишком много. Его невидимые тюремщики, похоже, имели в запасе целую колоду тузов.

Но Авери быстро понял, что его страх не только бесполезен, но и (по крайней мере сейчас) просто-напросто неуместен. Пусть он пленник, но, судя по всему, весьма привилегированный пленник. Однако: «откормим поросеночка к празднику»… можно только, надеяться, что это не тот случай.

Кое-что, найденное им в сундуке, поразило Авери даже больше, чем проигрыватель с пластинками.