Не оправдываться, не защищаться, не бесить его еще больше, тогда он меня отпустит. Эту боль можно вытерпеть, не плакать, потому что это разозлит его, чтобы даже слез не было в глазах… Да, ничего такого. Не обвинять, потому что он убьет, убьет меня когда-нибудь случайно. Выхода нет.

Все.

Отпустил.

Сидит напротив, опустив голову, закрыв лицо сильными руками. Я не вижу его глаз, сквозь пальцы текут слова, грустные и спокойные:

— Почему ты вынуждаешь меня на это? Что я тебе такого сделал?

Сейчас надо его приголубить, утешить, чтобы у него не осталось чувства вины, потому что иначе будет еще хуже, а на будущее помнить о молоке, не выводить его из себя, ведь он не всегда такой, он бывает чудесный, милый, галантный, ведь он не хотел.

— Я так люблю тебя, я же тебя так люблю, это молоко ерунда…

И мне становится страшно жаль его, ведь это мой муж, очень близкий мне человек. И я встаю, и глажу его по голове. И теряю бдительность, и невольно вырываются слова:

— Другого не было, извини…

Это непростительная ошибка. Он убирает ладони от лица, моя рука сползает с его волос, он пристально смотрит на меня и растягивает губы в улыбке, которая мне так хорошо знакома, от которой у меня все цепенеет внутри, и даже бедра сжимаются под юбкой.

— Боже мой! Не было другого?! В самом деле?! Другого не делают. Сняли с производства. Жаль.

Пауза.

Антракт.

Напряжение должно расти.

Не все сразу.

— До вчерашнего дня было, а сегодня нет. Ни в одном магазине. Какая жалость, очень жаль. Уже сообщали в «Новостях», что в нашей стране нехватка молока? Нет? Надо включить телевизор, обязательно, наверняка будут говорить на эту тему…

И я стою, застыв — лучше ничего не делать, чем снова сморозить какую-нибудь глупость.

Какое имеет значение этот кофе, это молоко, это начало дня, этот мужчина, этот мир, эта жизнь?

— Ой-ой, ой-ой, — повторяет он с упоением, — ведь если бы ты сказала, что другого не было, я бы так не нервничал.

Я не знаю, что мне делать. Я буду стоять так до самого конца света, все воскресное утро, пусть все так и будет, этот издевательский тон, ужасный, пусть уж это все кончится, пусть будет так, как было когда-то.

— Хануся, давай проверим. Так, на всякий случай. Пойдем…

И он подтолкнул меня в прихожую. Стоял ноябрь, а я не взяла даже куртки, он запер за нами дверь, у лифта мы встретили соседа из двадцать четвертой квартиры: «Добрый день!» — «Добрый день!» — «Как жизнь?» — «Да помаленьку».

Было холодно, я это помню.

И он затолкал меня в машину, и мы поехали в открытый в воскресенье магазин, на другой конец нашего микрорайона, я редко там бываю, потому что это не по пути с автобуса.

На улице он уже не подталкивал меня, мы вошли в тот магазин вместе, как любящие друг друга молодые супруги, он улыбнулся продавщице, а барышня улыбнулась ему, меня она не замечала, я перестала существовать, мой муж красив и действительно умеет быть обаятельным…

— У вас есть обезжиренное молоко? — спросил он и улыбнулся снова.

— Вам сколько: литр, пол-литра? Двухпроцентное или…

— Ноль пять, пожалуйста. Пакетов шесть, будет запас, жена вчера не смогла достать. Я уж было подумал, что его перестали производить, ха-ха-ха…

— Ха-ха-ха, — вторит хорошенькая продавщица, потряхивая короткой челкой, она бросает на меня случайный взгляд (жалостливый?), мол, экое ничтожество рядом с таким мужиком, ну что ж, на вкус и цвет… а у меня залит чаем свитер на самом видном месте, а он такой элегантный, такой приятный, такой общительный.