Раз я не услышала тревожных звонков раньше, значит, сама во всем виновата.

Я так сильно хотела найти свою вторую половинку, что судьба дала мне ее.

Нечего жаловаться.

Но хорошая пара понимает друга друга с полуслова.

— Ты видел?..

— …Вот умора, смотри, она точно из немого фильма…

— …Братья Маркс.

— А походка, как у Чарли Чаплина!

— Разве ты знаешь, как ходил Чаплин?

— Покажи.

— Нет, пожалуй, так.

И дружный смех, а маленькая пожилая дама в манто и элегантной шляпке довоенных времен движется в сторону автобусной остановки, опираясь на зонтик, и мы выделили ее из толпы нашей общей ассоциацией, нашим общим смехом, обращением к тому, что нам обоим хорошо известно, нашим желанием развлечься.

А мы?

А я?

На ужине по случаю именин (Никаких гостей, мы же хотим побыть вдвоем, правда? Нам никто не нужен, ведь другу друга есть мы) мы сидим за столиком, перед нами рыба в лимонном соусе, поданная официантом, — отличный, нежный морской язык, и соус превосходный, я бы не сумела ничего подобного приготовить дома… И кислое лицо моего мужа.

— Посредственная рыба, очень посредственная.

— А мне нравится, — говорю я неосторожно.

Нелояльно.

Ему наперекор.

А ведь могла бы поддакнуть, что мне мешало?

— Вы видели новый фильм братьев Коэнов?

— Великолепный, правда? Мы были в восторге.

Нет, неправда, он очень красивый, но… Насилие с начала и до конца света, и неважно, что они развлекают меня, зрителя, какими-то аллюзиями, неважно, что изначально, по сценарию, храбрый главный герой перестает быть главным, — нет, мне фильм не понравился, я от него не в восторге.

И я поддакиваю.

Потому что мне пришлось измениться.

Не перечить. Не настаивать на своем. Компромисс для хорошего семейного союза необходим.

Тогда все будет хорошо.

Ведь лучше хотя бы иметь надежду, чем ничего не иметь.

У меня была когда-то подруга, она выбросилась из окна. Возможно, в момент прыжка, а возможно, уже во время падения с десятого этажа дома в варшавском предместье Мокотов, она пожалела о своем решении. Летела она недолго, были такие, кто это видел, и умерла она не сразу, нет.

Она лежала на газоне, а лето в тот год было сырое, газон пушистый, августовский, он скрывал собачье дерьмо, кусочки хлеба, выбрасываемые из окон, пластиковые пакеты и другой мусор; газон был мягкий, но слишком твердый для ее молодого тела. Она лежала с подвернутой ногой, должно быть, сломанной в бедре, а может, в каком-то другом месте, потому что, собственно говоря, нога лежала рядом, и говорила людям, которые подбежали к ней, их собралось на удивление много:

— Я не хочу умирать, спасите меня, пожалуйста, я больше так не буду делать…

И правда, не будет — ей не представится такая возможность.

Приехала «скорая» — довольно быстро, но все равно поздно.

Так выяснилось, что она не вечна.

Выбросилась она из-за парня. Это было неумно, потому что парню от ее поступка стало только лучше.

Девушки шушукались:

— Гляди, это тот самый, из-за которого…

И:

— Что в нем такого, что она предпочла умереть, чем жить без него?

А в нем ничего такого не было.

Он красовался перед всеми: на похоронах стоял гордый и бледный. А потом уехал с кладбища раньше всех, вместе с Элькой из седьмой квартиры, ради которой бросил Басю. Ту, что хоронили.

Родители Баси горько плакали, они не понимали, почему она им это сделала.