— Могу ли я быть чем-нибудь полезным вашей милости? — Спросил старик, снимая шляпу.

— Можешь, почтенный. — Ответил юноша таким глубоким и тяжёлым басом, что полу прикрытые глаза старика на миг сделались круглыми. — Но прежде всего мне хотелось бы удостовериться, тебя ли называют мусорщиком Макало?

— Ни в коем случае, благородный сеньор! Никакой я не мусорщик, и прошу вас не применять ко мне этого низкого звания!

— А кто же ты? Я просил позвать мусорщика по имени Макало к которому у меня есть пара вопросов!

— Если будет угодно вашей милости, я не мусорщик, я гавночист Макало, и состою в этой должности при нашем цирке уже добрых тридцать с лишним лет!

— Извини добрый… уборщик! — Попытался улыбнуться молодой сеньор, но старик тут же перебил его:

— Нет, мой господин, я не уборщик. Уборщиком здесь работает придурок Антонио, тот ещё фрукт, доложу я вам! Такого дурака свет не видывал, но своё дело он знает, как я знаю своё! А моё дело — выгребать гавно из загонов для быков, поэтому я гавночист и не собираюсь называться по другому.

— Ну, хорошо, хорошо! — Со смехом продолжил юноша. — Пусть будет так, как тебе удобней называть свою профессию, уважаемый Макало! Но у меня к тебе дело не связанное с твоим трудом в этом цирке…

— Я думаю, благородному сеньору угодно услышать от меня историю про ведьму? Так я её рассказывал уже много раз и простому народу и господам, которые никогда не жалели для бедного Макало кружки дешёвого вина и мелкой монеты.

— Именно так! А ещё мне хотелось бы, чтобы эта история была рассказана в каком-нибудь более уютном месте, чем эти ворота. Знаешь ли ты где-нибудь поблизости приличный трактир или кабачок?

— Конечно, мой сеньор! — Глаза старика сразу стали хитрыми, а лицо подобрело и теперь казалось вдвое умнее, чем в начале разговора. — Тут рядом, в двух шагах имеется питейная лавка жида Перейры. Вино там вполне сносное, а ещё там чисто, только вот публика врядли понравится вашей милости.

— Ничего, мы пойдём туда не ради публики. Веди, старик!

Но прежде, чем они успели отойти от ворот, сзади послышался противный голос всё того же управляющего:

— Эй, Макало! — Крикнул он голосом срывающимся на визг. — Куда это ты собрался? А работа?

Но прежде чем старик успел ответить, молодой сеньор перемигнулся со своим слугой и чернокожий гигант подошёл к надсмотрщику, совершенно нависнув над ним. Они коротко, вполголоса переговорили о чём-то, после чего чернокожий сунул краснорожему, что-то в руку и присоединился к своему господину. Широкая образина управляющего осветилась радостью, когда он взглянул в свою ладонь, но это выражение тут же сменилось злой и мстительной гримасой при взгляде вслед удаляющейся троицы.

— Так что, этаво, вот, ваша милость! — Заговорил старый Макало после того, как сделал пребольшой глоток из объёмистой кружки. — Делаю я эта значит своё обычное дело, то есть собираю бычачий навоз и старую подстилку, только на компост пригодную, а тут и выходит ко мне эта самая ведьма, страшная-престрашная!

— Что, прямо такая страшная? — Спросил молодой сеньор с некоторой обидой и одновременно, подавив смешок. — Совсем уродина была, что ли?

— Ну не то, чтобы совсем уж уродина, я даже сказал бы наоборот, девушка очень даже симпатичная, хотя одета не по нашему и говорит, как-то странно. Но только меня жуть до костей пробрала, когда эта дива вышла оттуда, откуда не только молодой девушке, а никому появиться нельзя было, ведь там, где помещался тот здоровый бык, к которому господин Фигейрос никого не пускал, никого не было и быть не могло, ведь я сам только что там всё, как мог вычистил!

— А что это за господин Фигейрос?

— О, это величайший тореро из всех, что бывали на моей памяти в нашем цирке! Он заколол здесь не меньше дюжины быков и все здоровенные такие, один больше другого! А этого быка он отдельно держал, вроде как на потом оставил или для особого случая готовил, но только поговаривают у нас, что дон Фигейрос вовсе не хотел этого быка выставлять, что он с ним даже разговаривал и что этот бык не такой, как все быки, а какой-то особенный.