— И отлично, — сказал Юрий Алексеевич. — Подобная предосторожность оправдала себя наилучшим образом. Не подозревавший о том, каким путем мы идем в расследовании, Старцев попытался сам натолкнуть нас на идею с апостолом Петром, натолкнуть в нужном ему направлении. Это было его второй ошибкой. На берегу городского пруда он заговорил со мною о трехкратном отречении Петра от Иисуса Христа, пытаясь связать это с отречениями от трех верований профессора Маркерта. Это меня заинтересовало. Правда, попытка Старцева могла носить и случайный характер… Но, как выяснил немного позднее Прохор Кузьмич, доцент знал о последнем жесте профессора, ему об этом, как я говорил выше, рассказала Магда Брук. Знал, повторяю, но упорно скрывал собственную осведомленность. Почему? Видимо, не хотел, чтобы мы увлеклись версиями с апостолом до тех пор, пока он сам не придумает, в какой плоскости развернуть эту историю перед нами. Допускаю, что, возможно, Старцев и не догадывался пока, каким образом убитый им Маркерт указывал через апостола Петра именно на него самого.

— Хотя это довольно странно, но, видимо, такое ему явно не приходило в голову, — сказал Конобеев. — В противном случае, не сомневаюсь, что Старцев предпринял бы со своей стороны какие-то действия. Вообще, в его поведении много непрофессионального. Он раскрылся перед Маркертом, назвав себя Апостолом и сообщив пароль, потом узнает от Магды Брук об апостольской фигурке в руке жертвы. Прямая аналогия, но Старцев, как говорится, и ухом не ведет. Странно…

— Тут возможны два допущения, — медленно, как бы раздумывая, произнес Александр Николаевич. — Во-первых, Апостол утратил за годы вынужденного бездействия профессиональные навыки. Сбил, что называется, руку… Во-вторых, он был убежден, видимо, в нашей профессиональной непригодности, отказывал нам в необходимой для расследования такого сложного дела компетентности. Не принимал нас всерьез, одним словом.

— Конечно… — согласился Леденев. — Видимо, так оно и было. Нам еще многое предстоит выяснить у Старцева. Пока Апостол не очень-то склонен к откровенности. Так вот о деле. Как человек энергичного склада, не любящий сидеть сложа руки, Старцев попытался направить нас в нужную ему сторону, сбивая к трем отречениям Петра. Кроме того, он соответствующим образом упорно склонял нас к мысли о том, что это заурядное уголовное преступление, связанное с попыткой ограбления дома Маркерта. Это может засвидетельствовать и Прохор Кузьмич, который не раз беседовал с доцентом.

— Свидетельствую, — улыбнулся Конобеев.

— Более того, — продолжал Юрий Алексеевич, — меня насторожили слова Старцева, произнесенные им в конце нашего разговора. Старцев заговорил о неких ценностях, которые мог искать неизвестный грабитель в доме Маркерта. Тогда я, конечно, еще и предполагать не мог, что ночным гостем, забравшимся через окно в кабинет профессора, был он сам. Но если бы я условно поставил в том уравнении на место «икса» Старцева, то и здесь сошлось, ибо Магда Брук ни единым словом не обмолвилась Старцеву о ночном посещении. На этот раз были приняты все предосторожности. Добавлю, что странными мне показались и его настойчивые попытки выяснить исподволь, охраняем ли мы дом Маркерта. Это была третья ошибка Старцева, допущенная им в разговоре со мною. Но, повторяю, дальше этих моих довольно-таки беспочвенных и основанных на эмоциях и интуиции домыслов дело пока не шло. Необходимо было подкрепить это фактами. Вскоре мне стало известно, что Старцев любит играть в волейбол. По моей просьбе на площадку отправился Федор Гаврилович, которого Старцев не знал в лицо. Выбрав один из следов обутого в кеды Старцева, который тот оставил на земле рядом с площадкой, Кравченко сделал гипсовый слепок. Этот слепок совпал со следом, оставленным в саду Маркерта неизвестным злоумышленником.