— Роскошное жилье. — Катажина погладила печной изразец. — Но мне кажется все высоковатым, точно это было построено для трехметровых великанов. — Она разжала руку. — Куда тебе положить?

— Что? — Вечорек непонимающе уставился на нее.

— Ручки, разумеется. Ты же приехал сюда творить — или нет?

— Ну да, ну да... Я и забыл.

Он рассмеялся.

— Ах, зачем тебе помнить обо всяких там мелочах, — серьезным тоном ответила Катажина. — Для этого у тебя есть любящая жена, которая тебя знает многие годы и предупреждает каждое твое желание.

— Это верно, — горячо подхватил Вечорек. — Ты сущий клад. Боже мой, как часто ты была для меня источником вдохновения! Вот и сейчас, глядя на твое юное лицо и нежный профиль, всматриваясь в твои невинные, любящие глаза, я уже слышу шум крыльев Музы, которая витает у меня над головой...

Катажина воздела кверху палец.

— Вон она! Полная, глаза голубые, особых примет нет.

— Не спугни, — прошептал капитан. — Она опускается! Еще мгновение — и ... Есть! «Отчизна милая! Подобна ты здоровью...»

Катажина восхищенно всплеснула руками.

— Неужели ты сочинил это сейчас?

— А все ты, мой ангел! — скромно ответствовал Вечорек. — Спасибо за ручки.

— Странно, но мне кажется, что я это уже где-то слышала. — Она подошла к окну. — Мы на третьем этаже?

— Да. Выше нас только крыша, а на крыше снег, — Он встал рядом с Катажиной. Над деревьями пролетела ворона, неслышно взмахивая огромными черными крыльями. Кто-то тихо постучал в дверь.

Вечорек обернулся.

— Входите!

— Можно? — на пороге стоял профессор Гавроньский.

— Само собой!

— Если вы уже более-менее обустроились, то я хотел бы представить вас хранителю музея пану Янасу.

Он вошел в комнату, затворил за собой дверь и, понизив голос, сказал:

— Я, разумеется, объяснил ему, что вы писатель, но Владек, то есть хранитель музея, такой рассеянный, что я сомневаюсь, понял ли он меня.

— Умоляю, — просительно сложил руки Вечорек, — не переусердствуйте с церемонией моего представления. Вы же знаете, пан профессор, я буду ощущать себя здесь плясуном на канате, для которого каждый вопрос о причине приезда сюда обернется лишней встряской.

— Конечно, конечно... Но все же позвольте мне вас спросить. В машине мне мешал водитель, но я не хотел бы откладывать на потом. — Последнюю фразу профессор проговорил, оглядываясь на дверь, и так тихо, что Катажина, стоявшая несколько поодаль, с трудом его поняла.

— Я вас слушаю. — Вечорек невольно склонился к своему собеседнику.

— Видите ли, я о «Черном короле» Риберы... — Профессор запнулся и с сомнением покачал головой.

— Продолжайте! Надеюсь, что нас тут никто не слышит.

— Нет, конечно. Но я не знаю, как мне это сформулировать. Не хочется показаться слишком настырным...

— Вы — настырным? — усмехнулся капитан. — Эго и вообразить невозможно!

— Вы меня не так поняли... «Черный король» является жемчужиной не одной лишь нашей галереи. Это редкий шедевр, картина, на которую я, к примеру, способен смотреть часами, не задумываясь ни об ее цене, ни об ее славе. Я отношусь к ней не как к вещи, а как к одушевленному существу, понимаете?

Капитан молча кивнул.

— Я не допускаю даже мысли, что чьи-то чужие руки прикоснутся к картине, не то что ее украдут! Ведь пусть мы тут же сумеем вернуть ее назад — все равно вор может повредить холст! Я как раз заканчиваю монографию о Рибере и, поверьте, уделяю там нашему «Королю» немало места.