Господи, какое же чудовище возвращалось тогда в Польшу!..

В Авиньоне без всяких сложностей мы купили билеты с местами на поезд Париж– Брюссель– Кельн– Копенгаген. Правда, в Редбю поезд сбежал у нас с парома и мы догоняли его по железной дороге, а за нами мчались двое таможенников, жаждавших проверить документы... В Свиноустье невозможно было даже узнать расписание поездов на Варшаву, не говоря уже о том, чтобы зарезервировать билеты. А Марек мне все талдычил о прекрасном нашем строе, якобы превосходящем загнивающий капитализм!..

Мрачная и злая, я смотрела в окно вагона и размышляла: почему моя страна столь отвратительна? Если я вижу природу, которой не коснулась рука человека, она чудо как хороша, краше пейзажей разных чужих краев. Но стоит руке человека прикоснуться к чему бы то ни было, все сразу же летит к черту. Отчего так происходит? Или кто-то назло старается? В чем же дело?..

Поезд задержался у семафора, из окна был виден какой-то промышленный объект. Ближе к поезду, по-видимому, склад. Сравнить время было. Такие же склады в Дании, в Германии, даже во Франции, не говоря уж о Голландии, – всегда чистенькие, красивые, покрашены веселыми красками – голубые, красные, желтые. Дворы убраны. Бочки для дегтя тоже веселых тонов, ровненько составлены с чувством эстетики. Ограда исправная, прямо-таки красивая... Здесь же – серая развалюха с грязными окнами и обваливающейся штукатуркой, вся в грязных потеках Бочки из-под дегтя расшвыряны как попало – черные, будто символ глубокого траура, двор – сплошная мусорная свалка, а уж при виде ограды сразу хочется повеситься.

Поезд двинулся. Я продолжала свою аналитическую деятельность, которой до сих пор пренебрегала. Появился иной род объектов: жилые дома, коттеджи на одну семью, разные садовые участки. О Господи! Безобразие домов угнетало. Многие из них заботливо украшены металлическими пробками от пивных бутылок, осколками керамики, решетками с немыслимыми завитушками. Ладно, пусть хоть так, и тем не менее все дома одинаковы. Остатки строительных материалов, нагроможденные перед фасадом, дырявые тазы, сломанные деревья, ну и эти ограды: поваленные заборы, сетки, стянутые колючей проволокой, буйные джунгли сорняков – все гордо выставлено на всеобщее обозрение. Что за эксгибиционизм такой чертов, ни единой живой изгороди, никакого естественного заслона, ничего! Откуда у людей такая страсть выставлять свою жизнь напоказ?.. На стенах всюду потеки – даем плохую штукатурку, плохую изоляцию, не подогнанные водосточные трубы. Отделочные работы выполнены... как бы тут поприличнее выразиться... ну, небрежно, что ли. А ведь любое целое складывается из деталей...

Убожество строений, особенно подсобных, разных сараюшек, курятников, не говоря о хлевах и коровниках, пробудило во мне новое чувство и решительное намерение. Ринусь в глубинку и буду бить по морде всех районных архитекторов подряд. Это они дают разрешение на строительство, их обязанность соблюдать не только правила безопасности, но и не забывать об эстетическом облике страны. Каждый старается в своей сфере, и эффект этих стараний я наблюдаю сейчас по пути в Варшаву...

В Варшаву я приехала в полном раздрызге. Жарища стояла неимоверная. Начала я с визита к матери, которая уже несколько пришла в себя после похорон Люцины и удивилась моему возвращению. У нее я застала Янку.

– Никому не говори про меня, – попросила я мрачно. – Хочу отдохнуть, пока никто не знает, что я вернулась. Может, неделю посижу спокойно.

Домой мы добрались в десять, открыла кран – воды нет. Нисколько, ни капельки, а в чайнике великая сушь. Потеряв человеческий облик, я облаяла Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина и Дзержинского. Марек потребовал ведерко, он принесет воды. А откуда? Было одно ведерко, черт его дери, да потерялось. В невменяемом состоянии я начала вытаскивать кастрюли и бутылки.