— Следовательно, фактическим организатором и руководителем вашей группы является Казалинский?

— Да.

— Гад ползучий, — сказал сквозь зубы Казалин-ский, посмотрев с прищуром на Короткова.

— Ведите себя прилично, — сделал ему замечание Ковалев. — Вы не на базаре.

— Скажите, Коротков, не выражал ли Перфильев желания прекратить все эти преступные сделки?

Коротков подумал немного.

— В прошлом году, осенью, был у меня с ним разговор. В трезвом состоянии он очень боялся. Позвонил мне ночью, попросил зайти. Лены не было, ездила в Москву. Александр Антонович весь трясся, хотя и нетрезвый. Баста, говорит, пора кончать, выхожу из компании. Велел передать Казалинскому, что больше между ними ничего нет. Я передал.

— Как реагировал Казалинский?

— Скажи, говорит, этому слюнтяю, что поздно хватился. Он у меня, говорит, в кармане.

— И Перфильев раздумал? Испугался Казалинского?

— Да.

— В дальнейшем он не возвращался к этой мысли?

— Нет.

— Но во время пикника вы старались от чего-то его отговорить. При этом было произнесено слово «конфискация». Объясните, пожалуйста.

Казалинский сидел, словно окаменев, и исподлобья глядел на Короткова. Тот тоже поглядел на него, отвернулся и, помолчав, произнес задумчиво:

— Это была совсем другая мысль.

— А именно? Уточните, прошу вас.

— Александр Антонович решил идти с повинной.

— Когда же он пришел к такому решению?

— На майские праздники.

— Казалинский был осведомлен об этом?

— Конечно.

— И вы пытались Перфильева отговорить?

— Я пытался. — Коротков сделал ударение на «я».

— А что Казалинский?

— Он сказал, что Перфильева надо обезвредить.

— То есть?

— Убить.

— Болван! — крикнул, привстав со стула, Казалинский. — Что ты несешь!

— Да-да, гражданин следователь, — не обращая на него внимания, объяснял Коротков. — И он убеждал меня убить, обещал отдать половину всех денег, какие у него есть. Но я отказался.

— Гаденыш проклятый, кто тебе поверит?! — закричал Казалинский.

— Правильно, — для одного Журавлева продолжал Коротков. — Разговаривали с глазу на глаз, не докажешь. Но я говорю чистую правду.

Заявление Короткова было совершенно неожиданно. Чтобы его переварить и усвоить, требовалось время. Ковалев даже пренебрег чересчур шумным поведением Ка-залинского. Журавлев вынужден был признаться самому себе, что сильно недооценил этого «гаденыша проклятого», как, вероятно, недооценивал его и Казалинский.

Лучший способ отвести от себя подозрения в убийстве изобрести было трудно. Коротков обезоруживал следствие, психологически одним шагом заняв неуязвимую позицию. Казалинского он мог не опасаться, Каза-линскому эту карту бить было нечем. Не станет же он в отместку сознаваться, что действительно склонял Короткова к убийству и что тот по его просьбе утопил Перфильева.

И это еще не все. Коротков своим заявлением построил для следствия прочный мостик к автомобильной аварии, к ее причинам.

— Почему вы умалчивали об этом на допросах? — спросил наконец Журавлев.

— Побаивался. Надо было все обдумать, — с хладнокровной откровенностью ответил Коротков.

— Казалинский, вы признаете, что склоняли Короткова к убийству Перфильева?

— Чушь! Бред собачий!

— Спокойно.