– Все-то у вас есть, Анисья Трофимовна, – умиленно говорил солдат. – Не как другие прочие бабы, которые от одной своей простоты гинут… У каждого своя линия. Вот моя Домна… Кто богу не грешен, а я не ропщу: и хороша – моя, и худа – моя… Закон-то для всех один.

– Уж ты не взыскивай с нее очень-то, – умасливала его Анисья. – Одна у нас, у баб, слабость. Около тебя-то опять человеком будет.

– Это вы правильно, Анисья Трофимовна… Помаленьку. Живем, прямо сказать, в темноте. Народ от пня, и никакого понятия…

Палач отнесся очень благосклонно к «свояку» и даже велел Анисье подать гостю стакан водки.

– Не потребляю, Никон Авдеич, – ответил Артем. – Можно так сказать, что даже совсем презираю это самое вино.

– Какой же ты после этого солдат? – удивлялся Палач. – Эх, служба, служба, плохо дело…

– И прежде не имел я этого малодушия, Никон Авдеич, а теперь уж привыкать поздно.

Особенно любил Артем ходить по базару в праздники; как из церкви, так прямо и на базар до самого вечера. С тем поговорит, с другим, с третьим; в одной лавке посидит, перейдет в другую, и везде свой разговор. Базар на Ключевском был маленький, всего лавок пять; в одной старший сын Основы сидел с мукой, овсом и разным харчем, в другой торговала разною мелочью старуха Никитична, в третьей хромой и кривой Желтухин продавал разный крестьянский товар: чекмени, азямы, опояски, конскую сбрую, пряники, мед, деготь, веревки, гвозди, варенье и т. д. Две лучших лавки принадлежали Груздеву, одна с красным товаром, другая с галантереей. Перед рождеством в лавку с красным товаром Груздев посадил торговать Илюшку Рачителя: невелик паренек, а сноровист. Поверять его приезжал каждую субботу старший приказчик из Мурмоса, а иногда сам Груздев, имевший обыкновение наезжать невзначай.

По праздникам лавка с красным товаром осаждалась обыкновенно бабами, так что Илюшка едва успевал с ними поправляться. Особенно доставалось ему от поденщиц-щеголих. Солдат обыкновенно усаживался где-нибудь у прилавка и смотрел, как бабы тащили Илюшке последние гроши.

– Эх, бить-то вас некому, умницы! – обругает он иной раз, когда придется невтерпеж от бабьей глупости. – Принесла деньги, а унесла тряпки…

– Ты сам купи да подари, а потом и кори, – ругались бабы. – Чего на чужое-то добро зариться? Жене бы вот на сарафан купил.

Илюшка вообще был сердитый малый и косился на солдата, который без дела только место просиживает да другим мешает. Гнать его из лавки тоже не приходилось, ну, и пусть сидит, черт с ним! Но чем дальше, тем сильнее беспокоили эти посещения Илюшку. Он начинал сердиться, как котенок, завидевший собаку.

– Трудненько тебе, Илюша, – ласково говорит солдат. – Ростом-то еще не дошел маненько…

– Не твоя забота, – огрызается Илюшка. – Шел бы ты, куда тебе надо, а то напрасно только глаза добрым людям мозолишь.

– Ишь ты, какой прыткой! – удивляется солдат. – Места пожалел.

В каких-нибудь два года Илюшка сделался неузнаваем – вырос, поздоровел, выправился. Только детское лицо было серьезно не сто годам, и на нем ложилась какая-то тень. По вечерам он частенько завертывал проведать мать в кабаке, – сам он жил на отдельной квартире, потому что у матери и без него негде было кошку за хвост повернуть. Первым делом Илюшка подарил матери платок, и это внимание прошибло Рачителиху. Зверь Илюшка точно переродился, и материнское сердце оттаяло.