— А ты как в плен попал?

Никитин как-то погрустнел, тяжело вздохнул широкой разработанной грудью.

— Сам я из води, моя деревня Лууттса в Шведском королевстве находилась, аккурат у границы с Московией, недалеко от Ивангорода. Потом московиты пришли, заняли ее. Потом опять шведы вернулись. И когда московиты вновь объявились, то все наши пошли воевать с ними, ибо порядки их худы, а шведские лучше.

— И чем худы их порядки? — Кмитичу стало в самом деле любопытно.

— Дык пришли и запретили нам называться своими именами водьскими. Попы говорят, мол, детям имена по болгарским календарям давать надо, мол, Петр там, или Иван, и креститься в веру московскую. Я ведь от рождения Калле именовался. Стал Иваном. Да и на славянском церковном молиться заставляли, хоть и непонятный для нас совсем язык. Шведы так не делали…

Кмитич вдруг подумал, что все это он уже где-то слышал: и эти истории, и этот окающий финский акцент рассказчиков… Точно! Это же самое ему расповедывали в осажденном Смоленске пленные карелы, вепсы и мордвины.

— Стало быть, тебя вовсе не турки пленили? — задумчиво произнес Кмитич, вспоминая свои последние дни в Смоленске.

— Так, — кивал соломенными волосами Никитин, — пленили да туркам как раба по дешевке продали.

— Значит, и домой тебе возвращаться нельзя, так?

— Может, нельзя, а может, и можно, но под другим именем, чтобы думали, что я против турка за царя воевал, в плен попал да сбежал, — вновь вздохнул своей широкой грудью Иван Никитин.

— И куда подашься, если не домой?

— Пока не ведаю.

— Поехали со мной, в Оршу. Там руки мужицкие нужны, а ты работник, погляжу, добрый.

— В Оршу? — Никитин чесал аршинной ладонью в задумчивости подбородок. — Не знаю, что это, не ведаю, где это… Ой, не знаю, пан, не знаю. Может, и с вами поеду. Поглядим потом…

Семеновичу, вопреки ожиданию Кмитича, новое имя галеры не особо понравилось.

— Мой «Цмок» уже не вернуть, — грустно улыбался капитан, — зря вы это…

— А где ваш «Цмок»? — рискнул полюбопытствовать Кмитич, не зная, насколько это больная для Семеновича тема. — И как вы попали в плен, капитан Семенович? Можете рассказать?

— Я разве не говорил? Решил повторить подвиг Еванова-Лапусина, — вздохнул Семенович. — Однажды наш бравый адмирал встал на якорь прямо в порту Стокгольма, словно у себя дома. Шведы с ним не стали воевать, а заключили перемирие, точнее, заключили перемирие с Речью Посполитой. Я хотел сделать нечто подобное с турками. Но… — Семенович всплеснул руками. — Турки не шведы! Навалились на нас всей своей армадой, которую я недооценил, если честно. В результате они потеряли несколько своих кораблей, но и наших два потопили. Мой «Цмок» отбивался до последнего. Мы стреляли из пушек, а потом дрались на палубе на саблях. Сдаваться я был не намерен. Увы… Мы предполагаем, а Бог располагает! Удар сзади по голове прервал мое сопротивление. Хотя… Впрочем, пусть эта галера остается «Цмоком», раз уж вы такое имя ей присудили.

— Простите, капитан, — смутился Кмитич, — я хотел как лучше…

Этим же утром новоиспеченный «Цмок» вплыл в Мраморное море, чьи берега, преимущественно гористые, где еще с античных времен добывали мрамор, были всегда густо заселены. Туда-сюда шныряли торговые суда. Поэтому Семенович приказал держать ухо востро. И не зря. Вскоре появился легкий парусник, явно турецкая торговая фелюка.

— Все тихо! — приказал Семенович.