– Нет. Я хотел знать. Я так мало знаю жизнь, – сказал Эндрюс.

– Я развлекалась, как могла, – сказала Жанна серьезным тоном. – Но я не легкомысленна. Мне очень мало мужчин нравилось. Поэтому у меня было очень мало друзей… Хотите называть их любовниками? Любовники бывают только на сцене, у замужних женщин. Все это очень глупо.

– Еще не так давно, – сказал Эндрюс, – я мечтал о романтической влюбленности; о пажах, влезающих, цепляясь за плющ, на стены замков; о пламенных поцелуях на балконах при лунном свете.

– Как в Комической опере! – воскликнула Жанна, смеясь.

– Все это было очень глупо. Но даже теперь я требую от жизни гораздо больше, чем она может дать.

Они наклонились над парапетом й стали прислушиваться к быстрому плеску реки, то тихому, то громкому; отражения огней противоположного берега извивались в ней, как золотые змеи.

Эндрюс заметил, что кто-то стоит сзади них. Слабое зеленоватое сияние фонарей на набережной дало ему возможность узнать хромого юношу, с которым он разговаривал много месяцев тому назад на Монмартре.

– Интересно, узнаете ли вы меня? – сказал он.

– Вы – американец, который был в ресторане на площади Тертр. Не помню когда, но это было давно.

Они обменялись рукопожатиями.

– Но вы одни, – сказал Эндрюс.

– Да, я всегда один, – сказал хромой юноша твердо. Он снова протянул руку.

– До свиданья, – сказал Эндрюс.

– Счастливо! – сказал хромой юноша.

Эндрюс слышал, как его костыль стучал по панели, когда он шел вдоль набережной.

– Жанна, – внезапно сказал Эндрюс, – вы пойдете ко мне, правда?

– Но с вами живет приятель?

– Он уехал в Брюссель. Он не вернется до завтра.

– Что ж, надо расплачиваться за обед, – лукаво сказала Жанна.

– Боже мой, нет! – Эндрюс закрыл лицо руками.

Песня реки, переливавшейся через устои моста, наполняла его слух. Ему безумно хотелось заплакать. От едкого желания, похожего на ненависть, дрожало его тело, руки болели от стремления сжать ее руки.

– Идемте! – сказал он грубо.

– Я не это хотела сказать, – проговорила она мягким, усталым голосом. – Вы знаете, я не очень приятная особа.

Зеленоватый свет фонаря озарил контур ее щеки, когда она подняла голову, и заблестел в ее глазах. Нежная, сентиментальная грусть внезапно овладела Эндрюсом. Он почувствовал то, что испытывал крошечным ребенком, когда мать рассказывала ему негритянские сказки, и он сознавал, что беспомощно уносится потоком ее нежного голоса, повествующего ему, – уносится к чему-то неизвестному и очень грустному, не зависевшему от него.

– Отчего вы смеетесь? – спросила Жанна.

Потому что жизнь такая глупая штука.

Может быть, вы хотите сказать, что люди глупы? – сказала она, смотря на него искоса.

– Вы правы.

Они шли молча, пока не подошли к дому Эндрюса.

– Поднимитесь раньше и убедитесь, что там никого нет, – сказала Жанна деловым тоном.

Руки Эндрюса похолодели. Он чувствовал, как колотилось его сердце, когда он поднимался но лестнице.

Комната была пуста. Дрова были приготовлены в маленьком камине. Эндрюс поспешно вытер стол и толкнул ногой под постель грязную одежду, валявшуюся кучей в углу. Ему пришла мысль: как это похоже на его приготовления в его комнате в колледже, когда ему сообщали, что к нему приехал родственник.

Он на цыпочках спустился вниз.

– Все в порядке. Ты можешь подняться, Жанна, – сказал он.