|
Потихоньку, как маленькие девочки. Она хотела довести игру до конца. И увидела человеческое существо, превращенное в животное, впавшее в бред от радости, что оно превращено в животное. Метаморфоза произошла на ее глазах и по ее воле. Она теперь не понимает, почему заставила эту женщину броситься к своим ногам в порыве безумия. Кто подтолкнул ее сделать это? Или она сама этого захотела? Говорит ли она то, что хочет сама? Она, наконец, рискнула погрузиться в ночь, в поэзию. Эта мужняя жена испугалась, не вернулась. А если она заговорит? Конечно, очень легко от всего отказаться. Но сплетня бежит быстро. И Лоран в первый раз бранит Анну.
— Ты с ума сошла, несчастная? Средь бела дня? — Именно, — отвечает она. — Средь бела дня… И тогда Лоран произносит странные слова: — Надо уважать день, нельзя путать одно с другим. Кристиана возражает: — Все спуталось. Все будет путаться до скончания времен. Только что Анну высмеяли. Но она видела — пусть она кому-то и кажется смешной, — она-то видела женщину, превращенную в животное средь бела дня… И это она превратила эту женщину в животное! Ей не до смеха. И вот здесь, средь бела дня, вот он, шабаш. День — это всего только ширма, хрупкая, прозрачная мембрана, которая содержит в себе оцепенелых, но медленно надвигающихся, осязаемых монстров. — Ты боишься? На привычный вопрос в этот вечер она ответит, немного колеблясь: — Не знаю. — Ну тебе повезло, — говорит Лоран. — Теперь-то уж ты точно отправишься на шабаш. — И вы тоже? — О! Я! Она настаивает. — Неужели вы никогда, никогда не боялись? — А ты знаешь легенду о человеке, который не умел дрожать? В этот вечер на шабаше в жертву приносится козел. Кровь течет по длинному столу в сарае, куда Анна никогда не сможет найти дорогу. — А днем и нет дороги, — поясняет Кристиана. Кровь, судороги животного, хрипы, когда режут горло… Что может быть привычнее в деревне, чем смерть? Эту жертву превратят в пепел, никто ее есть не будет. Ничего особенного, всего только умирающее животное. Одно из многих сотен животных, которые ежедневно падают под ножом, с пустыми глазами, вытянутыми ногами. Но Анна вцепилась в руку Кристианы. Этот козел, который предназначается не на мясо, — это только смерть. И если бы в жертву принесли человека, ребенка, так же окоченели бы его члены, остекленели глаза, это ужасное преступление, и оно бы произошло так же, как жертвоприношение, которое тут считалось в порядке вещей. Ее насмешливое «ничего особенного» приводит ее в ужас, у нее кружится голова, потому что тогда все возможно, потому что граница зла, омерзительная и пошлая, как эта кровь, никогда не достигается. И среди безумного смеха этой толпы, наполовину обнаженной, погружающей руки в кровь, омывающей в ней святые дары, которые потом топчут, Анна — ничто, наконец она превратилась в ничто, она сейчас исчезнет совсем, обрушится в пропасть, точно как Кристиана, наконец-то она следует за Кристианой, она падает, она теперь знает. В эту ночь она была на шабаше, целиком погрузилась в него. На утро после этого шабаша, а может быть, и через два дня… Анна не знала, она была сломлена, не способна мыслить, по доносу одной крестьянки Кристиана де ля Шерай и Лоран Шамон, ее родственник, соучастник и, как говорят, любовник, были взяты под стражу. Анна бродит несколько часов по пустому дому, не думая о бегстве, о том, чтобы спрятать книгу, фигурки из воска, снадобья, не думая о том, что придет и ее черед. Рассказывали потом, что тем, кто пришел за ней (с предосторожностями, потому что это все-таки дитя), она сказала: «Благодарю вас». |
