Изменить размер шрифта - +
Он даже вкусные вкусности есть перестал. Всё одно не в коня корм, все на земле окажется. Перешёл на обычную полбу, лишь чуть сдобренную льняным маслом. Каждый раз Коська подгадывал, стараясь блевануть на дядьку, чтобы тот наконец уехал. И нет. Упёрся. Гусь важнее. Парень устал, горло саднило, отжиматься, подтягиваться и бегать нельзя было. Хорошо хоть удалось договориться с Фроловичами и те приносили половину рыбы, извлечённой из морды. Но коптильня занята гусятиной, жарить нельзя и некому — главный жарщик страдает от хвори желудочной, пришлось уговорить всё того же Жорку рыбу солить и вывешивать сушиться на солнышке.

На третий день, дядька, чтоб его черти забрали, отдегустировал гусятины холодного копчения, посмотрел на страдающего племяша, на строгую хельгу, брови и без того насупленные ещё и взлохматившую, перекрестился и посетовал.

— Все, Коська, недосуг мне больше с тобой возиться. Эвон, баба Ульяна обесчала за тобой бдить. Я же поеду, а то тама потеряют меня, я на два дни отпрашивался, а тут четвёртый пошёл. Заставят седмицу из караулов не вылазить. Поеду. Теперь уже к началу следующего месяца приеду. В начале Зарева буду (август). Ты соберись племяш к тому времени, точно заберу.

С собой родич увёз три мешка. Один с линями холодного копчения, другой с гусятиной схожей обработки, и в третий сушёную рыбку из прошлых запасов всю смёл. Жалко, конечно. Столько труда, да и Жорику теперь прорву пирожков должен. И млет с хренью. Всё имеет свою цену, в том числе и эксплуатация детского труда.

Наверстает теперь, но как подумает пацан, во что ему родичи обходятся, так слёзы из глаз брызжут. Что он им мать⁈

— Баб Ульяна, а сколько мне ещё эту горько-солёную дрянь пить? Может, я уже стал великим волшебником? Может, хватит?

— Тры дні засталося. (Три дня осталось). А, Касьян, ты мне хотел рассказать про шаха и осла, кто из них сдохнет.

— М… Дядька один… Купец в таверне у нас соседу рассказывал, а я подслушивал. В Багдаде один хитрец пообещал шаху, что осла научит говорить за двадцать лет, если будет жить во дворце на полном довольствие. А его жена спрашивает, а что будет если ты не научишь осла разговаривать. А тот и говорит, что ерунда, либо шах, либо осёл сдохнут.

— Три дня осталось. Не помрёшь ещё. Да, ты мне девять рыбин жаренных должен. И не через двадцать лет, а по три каждый день. А там снова пойдём на камень.

 

Событие пятьдесят второе

 

Книгу красную Коська иногда доставал вечером и даже открывал. Вот только… Снимает тряпицу, в которую книгу завернул, вытаскивает из бретельки язычок, тянет вверх обложку, и тут перед глазами круги начинают кружиться. Разноцветные. И не мутить начинает, в прямом смысле этого слова, не выворачивается желудок, а словно на карусели долго покатался и теперь тебя чуть вести начинает. Вот такое ощущение. Коська её сразу закрывал. Малодушничал. Да, и, если честно, настолько жизнь в этот месяц была событиями и делами загружена, что на книги волшебные, которые требуют вдумчивого изучения, времени не было. А завтраки были. Завтра освобожусь пораньше и открою. А вот завтра пасмурно будет и поливать огород не надо. Завтра и займусь.

Дядька укатил, а Коська сел с палочкой у кучки с песком у конюшни, разровнял её и стал долги свои вспоминать и записывать. Девять рыбёх хельге, пятнадцать пирожков Жорке… Восемь строчек набралось. Какая нафиг книга, тут на три дня забот, а через три дня испытание камнем. Вот тогда…

Но вечером, смыв на речке пот и грязь от копания в огороде, пока он хворью хворал сорняков наросло, словно не три дня бездельничал, а месяц, так, смыв с себя пот, грязь и усталость, парень решил книгу хоть попробовать открыть. Столько раз за эти дни мутило и выворачивало, что ещё один раз — ерунда. Достал из закромов, развернул тряпицу, вытащил хлястик и, зажмурившись, потянул обложку сафьяновую вверх.

Быстрый переход