|
— Я сволочь? Я? — Он бил еще, наотмашь, с двух сторон, подтягивал свитер повыше, чтобы не видеть Таниного лица — боялся, что под ее взглядом может обмякнуть и ненависть останется в нем, а нужно было ее выплеснуть из себя всю, до конца, до последней капельки, чтобы не мешала она дальше жить и думать, а думать теперь ему нужно было много, гораздо больше, чем прежде. — Кто вас, Сашу твоего, из дерьма вытащил, кто? А ты, ты даже не смотрела на меня, когда я по тебе с ума сходил! Все эти годы! Я бы для тебя все сделал, все! Что тебе этот урод? На кой хрен он тебе? Жлоб, жлоб, жлоб! — Он хлестал ее по щекам изо всех сил, усталость не приходила, наоборот, Лебедев как-то с каждым ударом свежел, взбадривался, проходила апатия, одолевшая его с утра, он словно молодел. — Н-н-н-на! — нанес он последний удар уже кулаком, и Таня затихла, потеряв, по всей вероятности, сознание, — рука у Лебедева была тяжелая.
Он рванул молнию на ее джинсах и стащил их вместе с трусиками с длинных, желанных им много лет Таниных ног. С урчанием навалился сверху и вошел, вонзился глубоко, сразу до конца в ее словно уснувшее тело. Таня дернулась от боли, застонала, очнувшись, путаясь руками в свитере, попыталась спихнуть с себя горячее тело, но Виталий Всеволодович своей большой круглой головой ударил ее и прижал к полу шевелящийся серый шерстяной комок. Лебедев не знал, сколько раз он кончил. Не знал, сколько времени все это продолжалось, — ему казалось, что бесконечно долго. Таня была неподвижна, двигался только один он. И откуда столько сил взялось? Он доводил себя до полного изнеможения, падал на ее грудь, лежал, отдыхая, несколько минут, и снова начинал двигаться, сначала медленно и осторожно, набирая силы, потом быстрее, быстрее, и снова мир начинал кружиться вокруг в сумасшедшем калейдоскопе, снова он чувствовал, что растворяется в собственном поту, и воздух, с жадностью всасываемый им через широко открытый рот, казался густым, как хорошее домашнее виноградное вино, и Танино обмякшее под его тяжестью тело тоже плавало в пахучем, остром поту, и руки ее, ослабнув, упали за голову, волосы выбились из-под свитера, до сих пор скрывавшего ее лицо, а Лебедев все взлетал над ней и падал вниз, выжимая из себя последние капли, последнее раздражение и страх, обновляясь, успокаиваясь, словно сдирая с себя какую-то противную, жесткую коросту… Наконец он поднялся на руках над сломанным, смятым телом, осторожно стащил с Тани свитер: «Не задохнулась ли?» — подумал опасливо. Таня не задохнулась. Лицо ее было красным, волосы слиплись от пота, глаза закрыты, Таня тяжело вдыхала горячий воздух. Лебедев только сейчас понял, что все это время на плите кипел, свистел и булькал чайник, пуская по диагонали вверх толстую струю пара. — Танечка, любимая… Поедем со мной, — забормотал Лебедев, не зная, что ему делать дальше. — Уходи, — еле слышно прошептала она. — Поедем со мной, — снова проговорил Лебедев тоже шепотом. Таня повернула голову набок, не открывая глаз. Нужно было уходить. Он отомстил. Отомстил всем. Теперь пути назад нет, это точно. Он смотрел на женщину, почти пожилую уже — сейчас он понял, как она постарела за годы их знакомства, — растрепанную, уставшую. Что с ней теперь делать? Конечно, она все расскажет Звягину. А не расскажет, так он сам поймет. Умный, черт. Вон у нее какие синяки под глазами. И ссадины. Посуда вся перебита. Вдруг он увидел, что его ладони в крови. «Это еще что?» — испуганно вздрогнул Виталий Всеволодович. Переводя взгляд пониже, он понял, что кровь это не его, а Танина — живот ее был в глубоких, еще сочащихся длинных порезах. «Это когда я ее по столу протащил», — сообразил Виталий Всеволодович. Взглянув на свою рубашку, он покачал головой. |
