В книге мистика и теоретика розенкрейцерства Роберта Флуда (1574–1637) «История-двух миров», опубликованной в 1617 году, есть примечательный чертеж, на котором концентрическими планетными орбитами показана связь макрокосма и микрокосма, пролегающая через человеческое сердце, приравненное к Солнцу. Здесь явственно ощущается тот же космический символизм, который проявлялся у ацтеков и друидов в кровавых жертвоприношениях, когда на алтарь солярного бога бросались еще трепещущие человеческие сердца. Так же внутренне близки друг другу индуистские тантрические фигуры и сферы астрологических соответствий планет с головой и руками человека, выполненные Джероламо Кардано. Посвященные «небесной медицине» французские и немецкие инкунабулы XV века, знаменитый «Салернс-кий кодекс здоровья» и китайские руководства по акупунктуре (иглоукалыванию) — всех их одухотворяет могучая уверенность в неразрывном космическом подобии человека.

Непреходящая и вечно изменчивая маниакальная идея магии!

Можно спорить о том, откуда почерпнули греки, затем арабы, а с ними вся средневековая Европа космогонические символы Востока, и в частности привычный нам зодиак: из Вавилона или через посредство египтян. Покойный академик М. А. Коро-стовцев, даривший меня своей дружбой, был уверен в последнем. Вообще, когда речь заходила о «мощнейшем», по его выражению, явлении, каким несомненно была древнеегипетская религия, Михаил Александрович проявлял удивительную страстность, одухотворявшую даже сугубо академические описания математических папирусов, которые он столь успешно расшифровал.

О его концепции преемственности египетской философии греками с исчерпывающей полнотой можно судить хотя бы по монографии «Религия Древнего Египта»: «Возьмем аспект чисто космогонический, отвлечемся от теогонии. В космогонии участвуют природные субстанции: вода (Нун), земля (Геб), небо (Нут), воздух (Шу), солнце (Атум, Ра и др.), тьма (Кук и Каукет в Гермополе) — или абстрактные начала: бесконечность (Хух и Хаухет), невидимое (Амон и Ама-унет) в концепции того же Гер-мополя. Организатор этих элементов, демиург, сам — один из элементов природы; он появляется из водяного хаоса, изначального океана Нуна. Здесь напрашивается параллель с греческой натурфилософией. Фалес из города Милета (конец VII — начало VI в. до н. э.) первым из натурфилософов считал, например, началом всего воду. Учение Фалеса о воде как начале всего сущего перекликается с представлением египтян о первобытном океане Нуне. Плутарх… прямо заявляет, что свое учение Фалес заимствовал ¦у египтян. Независимо от того, соответствует это истине или нет, несомненно одно: греки знали учение египтян об океане Нуне, и, разумеется, задолго до Плутарха. Ибо если бы они этого не знали, Плутарх не мог бы об этом написать».

Блестящий парадокс на грани тривиальности.

Однако я привел его не только ради изящнейшего, почти математически строгого доказательства преемственности древнеегипетских идей, лежащих, кстати сказать, в основе теургии. Дело в том, что европейцы — наследники эллинской науки — вкладывают в понятие стихии греческое, натурфилософское содержание, тогда как для египтян это были живые боги, коими они и остались под эллинскими именами в колдовских мистериях. Согласно теургической концепции, соответствующий, например, Хроносу свинец — это не только конкретный металл, но и сам состарившийся бог Хронос, которого следовало, как учили алхимики, «исцелить», превратив в золото, вернуть ему с помощью «философского камня» вечную молодость. В изумрудном кристалле, голубке, в медном кольце и пахучей вербене древние оккультисты видели и реальные вещи, и символ божества, и само божество — прекраснейшую Афродиту — Венеру, которой Парис вручил свое роковое яблоко. К сожалению, видимо, из-за узости исторической перспективы и бездумного следования привычным образцам авторы современных оккультных исследований упускают именно этот аспект теургии, сокровенный, существенный.