Итак, это был немолодой уже, склонный к полноте человек. Безвольный подбородок несколько маскировался темной с проседью бородкой, а легкая сутулость и заметно ослабевшее зрение говорили о том, что немало времени он уделял делам государственным, куда более скучным, чем пиры, охота или поиск очередной фаворитки.

Седина пробралась и в волосы, в молодости густые и пышные, а сейчас уже порядком поредевшие. Тонкий золотой обруч, олицетворявший собой «малую императорскую корону для приемов личных гостей», ношение которой предписывалось придворным этикетом, был давно снят и небрежно брошен на угол стола. Да и тяжелая императорская булава, с каковой расставаться, по тем же канонам, властителю не следовало даже ночью, валялась в глубине уютного кожаного кресла.

В настоящее время император читал последние донесения с фронта. Это занятие он находил достаточно неприятным — прежде всего потому, что в его Империи происходили события, которые не удалось не то что предотвратить, но даже погасить в зародыше.

Некая герцогиня Блед… Император закрыл глаза, вспоминая… Да, он помнил эту женщину, как-то раз, а может, и два она появлялась при дворе. Да, эта герцогиня, владеющая до смешного крохотным уделом где-то на окраине Империи, собрала армию и к текущему моменту довольно существенно расширила свои владения. Настолько существенно, что пора бы ей и остановиться. Но таковых признаков не наблюдалось.

Лист за листом откладывался в сторону, и с каждым донесением, с каждой внимательно прочитанной строкой император мрачнел все больше и больше. Это уже не мелкие разборки дворян, не бунт холопов и не дерзкая, граничащая с «преступлением против короны», попытка какого-нибудь молодого, с молоком на губах, барона заявить о себе всему миру. Это была война — война на уничтожение, ведущаяся на основе тактики «выжженной земли». Там, где проходили войска герцогини, ничего живого почти не оставалось. Все, кто мог держать в руках оружие, непостижимым образом присоединялись к стремительно растущей армии, и вся живность отправлялась этой армии на корм. А еще… император снова взял в руки один из уже прочитанных пергаментов…

«…А еще в городе, что зовется Фаурвел, нашли мы детей, числом шестьдесят три, возрастом от младенцев, еще грудь сосущих, до отроков, весну осьмую встретивших. И отроки те, что постарше, сказывали, что матери и отцы их, а такоже братья да сестры старшие в армию пошли. А дети те, что нашли мы, были дня три как не кормлены, и иные уж помирать собирались, но капрал, что отрядом гвардейцев командовал, повелел из всех мешков еду доставать да детей тех кормить. А в домах, что в городе том были, припасов никаких не нашли, что было, то люди, в армию ушедши, с собой забрали, а такоже живность всякую и сено запасенное даже. Детей тех капрал распорядился на подводы погрузить, да везти до другого какого города, где их по домам разместить…»

В дверь осторожно постучали.

— Кто? — спросил император, отрывая от пергамента мрачный взгляд.

В приоткрывшуюся створку скользнул слуга и склонился перед властителем.

— Ваше величество, его сиятельство герцог маршал Фипус и его мудрость Архимаг Сандор со спутниками прибыли во дворец и просят об аудиенции…

— Проси, и побыстрее! — Император не сдержался и добавил: — Ну, чего стоишь?

Слуга исчез как по волшебству. Когда хозяин отдает приказ, его надо исполнять как можно быстрее, а уж если он требует поторопиться — то понимать это следует буквально. Каким бы мягким ни был характер его величества, но все же отсутствие долготерпения было одним из унаследованных императором качеств.