|
Подожди минуту, Джейн. Сердце у меня колотится так бурно, что я всей грудью ощущаю его удары. Холодный пот выступает на лице, особенно на лбу, руки у меня тоже мокрые и совершенно ледяные. Какой город выбрать? Покателло? Уокиган? Можно ли обойтись без этого? Нет, если я вдруг умру, это единственный путь спасти девочку. Я просто не знаю, что мне делать, а спросить некого, за исключением Ифы. Я ненавижу обращение к богам, колдовство, призвание Ифы, как они называют это в Западной Африке. Хоть и помню, что мне это нравилось в ту пору, когда я считала такое занятие интеллектуальной игрой, пока не убедилась в его реальности. Выяснилось, что я — за свои грехи — к этому способна. Улуне был удивлен и обрадован. Ифа, несомненно, любит меня. Я снимаю крышку и откладываю ее в сторону. Чаша разделена на восемь отделений вокруг девятого, центрального, в котором лежит расшитый желтыми и зелеными нитями мешочек. Я вынимаю из одного радиального отделения синий стеклянный пузырек, заткнутый пробкой. В пузырьке находится порошок — это истолченная древесина дерева иросун. Высыпаю немного порошка в углубление на поддоне для колдовства, ровно распределяя его по гладкой поверхности. Беру желто-зеленый мешочек и высыпаю его содержимое себе на ладонь — семнадцать блестящих пальмовых орехов. Кладу их в центральное отделение, за исключением одного, который помещаю перед поддоном для колдовства и посыпаю древесным порошком, ибо это голова бога Эшу, а никто не смеет смотреть на обнаженную голову царя богов. Я достаю из особых отделений еще две вещи: это ирофа, продолговатый предмет из бронзы, на верхнем конце которого изображены фигурки голубей, и маленькая метелочка из волос с коровьего хвоста. Кладу то и другое на стол. Так, теперь шестнадцать икин, шестнадцать на удивление тяжелых, спелых пальмовых орехов с четырьмя благоприятными глазками на каждом. Держу их перед своим лицом и брызгаю на них слюной; мне это очень трудно, потому что рот у меня сухой, как древесина акации. Обращаюсь с молитвой к Ифе, чтобы разбудить его, потом постукиваю фигуркой ирофа по колдовскому поддону. Начинаю петь благодарственную песнь-моление Ифе, и Эшу, и Огуну, и Шанго, и всему сонму богов йоруба. Теперь я беру шестнадцать пальмовых орехов и с легким постукиванием перебрасываю их один за другим из ладони в ладонь, одновременно песней воздавая благодарность моему учителю Улуне, моим родителям, другим моим учителям, предкам моего рода, последовательно упоминая в своем песнопении Джона, Ричарда Мэтью и Питера Доу, а также Элизабет, Мэри, Джейн, Клару и всех их дочерей. Я помню, что Улуне не стал меня учить до тех пор, пока я не назвала всех моих предков и не рассказала то, что знаю об их жизни. Напряжение возрастает, я чувствую, что волоски у меня на руках приподнялись. Чувствую, что кто-то стоит у меня за спиной и смотрит на меня, ощущаю покалывание между лопатками, но знаю, оборачиваться нельзя ни в коем случае. Улуне особенно строго настаивал именно на этом, когда учил меня колдовать. Это Эшу стоит там, уверял он, Эшу, проводник в невидимый мир, и никто не должен смотреть ему в лицо. Я выбрасываю из головы все, кроме моего вопроса. Внезапно ориша двигает моей правой рукой. Я сжимаю лежащие в ней орехи. Опускаю глаза. В левой руке осталось всего два ореха. Средним пальцем правой руки я делаю небольшую отметину на древесной пыли, покрывающей поддон, призывая Ифу. Потом я повторяю эту процедуру еще семь раз таким образом, что на древесной пыли на поддоне получаются две колонки отметин по четыре в каждой из них. С последней отметиной волхование заканчивается. Никто уже не стоит у меня за спиной, я снова нахожусь в обычной комнате. Я понимаю, что в последние десять минут я не слышала никаких звуков извне — ни заливистого лая Джейка, ни игры на фортепьяно Шэри, дочери Полли. Я кладу орехи в мешочек и достаю свою записную книжку. |
