|
Я слышал, как шипит мое дыхание, входя и выходя между зубами. «Страх, — подумал я. — Страх делает животных изобретательными. И страх спасает животных от смерти».
Подъемная стрела снова принялась завывать, этаким разболтанным, беспокойным воем. Двигатель притормаживал. Под моими ногами бетон опускался к воде. Впихнув трубу в щель, я начал колотить по засову. Это был старый засов, изогнутый и искромсанный за годы грубого обращения. Каждая царапина на нем, каждое пятнышко ржавчины выступали отчетливыми деталями в моем сознании. «Ну, давай же, ты, ублюдок! — орал я мысленно. — Давай!» И снова бил по засову, вкладывая полный вес плеча против этой стальной полосы. Полоса изгибалась.
Давай!
Полоса сдвинулась на дюйм. Море тяжело поддало под основание контейнера. Ледяная вода хлынула внутрь, заливая мне ноги. Еще один удар.
Засов поднялся. Я навалился всем весом на дверь. Она немного откачнулась. Но уже достаточно для того, чтобы засов не смог снова встать на место. Снаружи была вода. Тяжелая, холодная, черная вода. А внутри контейнера был воздух. И до тех пор, пока это воздушное пространство не наполнится водой, дверь не шелохнется.
Только к тому времени я ведь тоже окажусь под водой.
Свет исчез. Теперь все вокруг было темным, и в двери била струя воды, тяжелая, как стальной лист. Я закрыл уши руками. Дышал я большими, нелепыми глотками. Потому что это снова был все тот же водолазный колокол, запах морской воды и мокрого металла. Все то же страстное желание выкарабкаться наверх, выбраться отсюда, где нет ничего, кроме ледяного холода, и холодной стали, и этого черного, мучительного мира воды...
«Заткнись», — сказал я. Нет, это кто-то другой сказал. Знакомый голос. Голос Фионы. Я не просил. Я внезапно обрел осмысленное дыхание, очень напряженное — вдох, выдох, вдох, выдох, — и оставшийся в контейнере воздух уходил от меня вверх, к ржавому металлическому потолку.
А потом с полными легкими, прижав плечо к двери, упершись ногами в бетон, я толкал. Толкал эту тяжелую дверь. Я видал другие, такие же тяжелые двери.
Металл, к которому прижималось мое плечо, поддался. Дверь дрогнула и открылась. Я очутился снаружи, в чистой воде. Вокруг парил полный мрак. Я дал себе секунду на то, чтобы проявилась плавучесть моих легких и подтолкнула меня наверх. А потом я начал работать ногами.
Приглушенный стук бочек гремел в моих ушах. На какой я глубине? Футов пятьдесят? Или шестьдесят? Не так уж и много. Не было никакого смысла интересоваться. Перед глазами стояла чернота с красными плавающими силуэтами. А что, если мне подняться на «Мариус Б»?
Продолжай плыть. Потом подумаешь.
И я плыл. В ушах теперь ревело. Все мое внимание было направлено внутрь, на одну крохотную точку в сознании. Надо игнорировать панические сигналы, идущие из груди. Не обращать никакого внимания на спазматические рвотные позывы, растущие в ребрах...
И внезапно моя голова прояснилась. Я дышал. Я много и свободно дышал. Я мог достаточно пользоваться воздухом, чтобы наполнить хоть дирижабль.
Надо мной и левее завывал мотор подъемного крана. В темноте было видно совсем темное пятно, этакая основательная темнота. «Мариус Б». Стоящий на якоре. Сбрасывающий большие ядовитые бомбы замедленного действия в аккуратную выбоину морского дна.
Я отталкивался ногами и плыл. Вода, должно быть, была очень холодной, но я этого уже не замечал. Я плыл по дуге, чтобы обогнуть то место, где треп подъемного крана уходил в морс. Мои глаза теперь работали отлично. Мне отчетливо был виден нос, острый угол чернильной черноты на фоне более серой черноты неба. Корпус судна был погружен в море фута на четыре. Но я хороший пловец, и я только что сумел выбраться из железного ящика в пятидесяти футах под водой, н для меня уже ничего больше не будет невыполнимым. |