|
Судно повернулось на левый борт и круто перекатилось. Мое радостное возбуждение исчезло. Внизу, на палубе, крышки люков открыты, и, должно быть, туда попала уйма воды.
Я крутил рулевое колесо, даже не делая пауз, чтобы подышать, пока индикатор не показал 45 градусов по левому борту от руля направления. А когда по диагонали поднялась из впадины следующая волна, я почувствовал одновременный толчок ветра в надводную часть судна и его крен. Стрелка компаса снова сдвинулась, показывая по окружности 255, 260, 275 градусов. Я бешено крутил штурвал, пытаясь вернуть судну центровку. Новая волна ударила по «Мариусу Б» прямо, и следом — еще одна. А с третьей волной судно снова стало отклоняться от курса. Я подправил курс. Судно выровнялось.
И я снова смог вернуться к карте. По моему «Роллексу», все это заняло двадцать минут. Мы шли прямо по ветру, по показаниям «Декки». Милю прошли со скоростью три узла. Значит, оставалось пройти две мили до пятнадцатиметрового контура. Я стащил с полки над столиком справочник и занялся страницей, где обозначено время прилива и отлива. Сейчас был прилив. Он нес нас на север, возможно, со скоростью в три четверти узла.
Килевая качка сменилась перекатыванием. Судно барахталось на месте. Я бросился к штурвалу, подождал, пока рев ветра накатится на капитанскую рубку, и положил штурвал право руля на 45 градусов по правому борту. Судно выровнялось. Я вернулся обратно к столику.
Ну, это чепуха для морской школы. Прилив, идущий в северном направлении со скоростью в три четверти узла. Нормальная скорость судна, предположим, три узла Надо проложить курс. Освободиться от прилива, построив на приборе соответствующие кривые, три маленьких стрелки-указателя. Другой конец кривых должен выйти на разрыв между островами. Проложить векторы. Измерить угол. Точно идти по курсу...
Ветер и дождь вдруг ворвались внутрь. Кажется, не выдержало сверхпрочное стекло. Мой желудок подскочил от страха к горлу. А потом я увидел, что окна целы, а сорвало дверь в капитанскую рубку, ту самую, в которую били кувалдой. Я захохотал, я хохотал так громко, чтобы слышать себя сквозь грохот ветра и моря. При своих трех узлах, при носе, прыгающем к черному небу, при ветре, хлещущем по ржавой белой башне надводных построек, «Мариус Б» дрейфовал и барахтался, продолжая идти в направлении скал.
Я старался держать компас между 280 и 300 градусами, что соответствовало тому курсу, который был мне нужен, чтобы уклониться от прилива. Еще десяток градусов в каждую из сторон было бы лучше, чем мне удавалось сделать, поскольку курс судна отклонялся градусов по тридцать в каждую сторону. Когда судно перекатывалось, его возвращение в нормальное положение происходило с угрожающей медлительностью. Я никогда прежде не управлял большим судном, не говоря уже о сухогрузе, битком набитом ядом и плывущем кормой к подветренной стороне берега при штормовом девятибалльном ветре. И мне казалось, что судно ведет себя так, как будто в трюме у него уже полно воды.
А я знал, что происходит, когда в трюм попадает вода. Это было в точности то же самое, что происходило с яликами на водохранилищах в годы моей молодости. Пара дюймов воды — это не проблема, когда судно находится на ровном киле. Но когда оно кренится на один борт, уступая колыханию трюмной воды, вы хлебаете здоровенный глоток этого дерьма и переворачиваетесь.
Возможно, дно и было самым лучшим местом для «Мариуса Б»: глубокая вода, вне досягаемости сокрушительных ударов и натиска волн. Осталось только дождаться водолазов.
За кормой с грохотом взлетел фонтан воды. Теперь уже было слишком поздно. Слишком мелко. Если судно затонет здесь, волны разотрут его на дне в металлические опилки и распространят тонны грязных отходов по берегам Ская и дальше. Я стиснул зубы и прижал плечо к штурвалу.
Дождь, кажется, ослабевал. В направлении открытого моря черная крыша туч поднялась и раскололась, открывая продолговатые полосы более светлого неба. |