|
– Для богов вы словно братья, словно две переплетенные друг с другом змеи. Бессмысленно помещать вас на разные арены. Что тогда будет удовольствие для зрителей? Не важно, сидят ли они на вершине Олимпа или в ложах амфитеатра Марсова поля,– хотя, конечно, разница между этими двумя местами огромна. Гнать нас сюда по улицам – это недостойно. Если уж нам предназначено быть скотами, которых пригнали ради их развлечений, они могли бы по меньшей мере расположить нас в лагере. – Жалуйся громче, друг мой, и, может быть, они так и сделают. Или разрушат стены храмов ради твоего иерусалимского бога и построят арену прямо здесь, посреди площади,– если ты прикажешь. – Не будь таким извращенным! – Это не я. Такова порочная натура римлян. Я слышал, как иудей Самуил ворочается, постанывая от боли, и укладывается на каменном возвышении, которое было здесь вместо ложа. – Эта солома такая грязная… К утру я заболею. Я снова посмотрел на комету в небе. Она сияла так ярко и летела, не отклоняясь от цели. Вся ее жизнь была ясна и предопределена. У Атанатоса всегда есть преимущество. Как я могу повернуть его вспять и покончить с этим? Я сказал: – Я – незаконный сын Тщетности, и она любит меня такой жалкой любовью. – Ты найдешь его. И еще, я надеюсь, мы оба найдем какую-нибудь еду, причем очень скоро.– Я услышал, как иудей ухватился за решетку и потряс ее.– Для чего там эти козы? У главных ворот двое солдат развели огонь в жаровне. Мы жадно глядели на жаровню, облизывая языками пересохшие губы, но этот огонь предназначался не для нас. Иудей Самуил не находил себе места. Он подошел и привалился к решетке. Я разглядел его окровавленные, почерневшие руки и более ничего. – Видел бы ты те чудесные яства, которыми я угощал бы тебя и других почтенных гостей, если бы мы были у меня во дворце. – Ты снова про свой дворец? – А тебя уже пригласили в другой дворец? Что же они там готовят на огне, эти солдаты? Какое мучение! – И чем бы ты нас угостил? – Всем самым лучшим! – При этих словах он повел руками, как будто разрывая горячее жирное мясо.– Мы бы начали с сочных, нежных листьев латука, сбрызнутых оливковым маслом. Я взял бы молодого тунца, не больше рыбы-ящерицы, и отбивал бы его, пока нежное белое мясо не отделится от костей. К тунцу я добавил бы маленькие, мягкие голубиные яйца, обернутые темными листьями душистой руты.– Иудей Самуил немного помолчал, размышляя. Похоже, чего-то не хватало.– И наверное, добавил бы немного орехов. – Ах… – Мы бы готовили это блюдо медленно, на слабом огне. Мы присыпали бы спинки тунца привозным перцем и съели его с самым изысканным сыром с улицы Велабрум, возбуждая аппетит тонкими винами. Я улыбнулся. Я почти почувствовал на языке вкус сладкого вина, смешанного с густым медом. – Приятное наваждение. Мы слушали, как шипят и трещат горящие факелы, а я думал об обеде. Есть захотелось еще сильнее, и я спросил: – А дальше? Что бы ты подал на горячее? Представь, что мы у тебя в триклинии и я твой почтенный гость. – Конечно же! – По его голосу я понял, что Самуил улыбается во весь рот. – На полу обеденного зала – чудесная мозаика, на которой Дионис пляшет с девушками. Там девять столов… – Девять? Десять! Одиннадцать! – И гости изо всех уголков мира! – Я вижу это! – Я возлежу на кушетке, опираясь на локоть. |
