|
Ты победил! А теперь помоги мне умереть. – Ха! Хотел бы я, чтобы все было так просто. Но мне придется собрать тебя воедино, вонючий безумец.– Он щелкнул пальцами, не удостаивая своих рабов взглядом.– Несите шовный материал. Собрав остатки сил, я поднял руку и ухватил его за запястье. – Зарежь меня. Прикончи! – Я не могу – по повелению Цезаря! Одно упоминание о Трое и греках – и он сходит с ума, желая услышать новую историю о древних временах, о женоподобное недоразумение. Если мне придется еще раз выслушать его погребальную песнь под звуки лиры, я, клянусь, задушу его струнами этой лиры. У тебя есть выбор, ты можешь исчезнуть на сотни лет и вернуться по какой-то странной прихоти. А мне приходится терпеть эти бессмысленные глупости. Нет, нет, мой дорогой Киклад, задержись еще немного. Раздели мои печали. Он вынул пару листьев из маленького мешочка, вмял их в медовый шарик и поднес к моим губам. – Съешь это. Я отказался. Он зажал мне нос и подождал, пока я открою рот, чтобы вдохнуть, а потом сунул шарик мне в рот и удерживал челюсть, пока я не проглотил снадобье. – Это ради твоей же пользы. Я сильно сомневался в этом. Вернулся его раб – высокий, тощий человек с тусклыми впалыми глазами и болезненно-желтоватой кожей. Раб принес большой глиняный горшок, поставил его и снял крышку. Атанатос сунул внутрь длинные стальные щипцы. – Посмотри на мою работу, Киклад. Посмотри, что я могу сделать, чего я достиг за те годы, пока тебя не было. У этого раба была катаракта. Я удалил бельма, и к нему вернулось зрение. Ты истекаешь кровью – я могу остановить ее. Он выловил что-то в горшке и вынул это. В щипцах извивался муравей размером с мой большой палец. Муравей возмущенно дергал тонкими полупрозрачными лапами. Его блестящее суставчатое тельце ворочалось, крепко зажатое металлическими щипцами. Атанатос поднес насекомое ближе ко мне, чтобы я рассмотрел его получше. Челюсти муравья щелкали у меня перед глазами. Горшок был до краев полон этих отвратительных насекомых, которые копошились там и лезли друг на друга, пытаясь выбраться наружу. Я испугался. – Что ты собираешься делать? – Зашить твои раны. Атанатос схватил кровоточащий лоскут моей плоти и приложил к нему муравья. Муравей безжалостно вонзил свои челюсти, крепко зажав рану. Меня пронзила невыносимая, жгучая боль. Но Атанатос не позволил муравью укусить дважды. Одним быстрым движением он отделил голову насекомого от тельца, оставив ее на месте, и отбросил тельце прочь. – Я называю их скобами. Мне было все равно, как он их называет, и муравьям, наверное, тоже. – Убери из меня эту гадость! – Твои телесные жидкости растворят их и выведут из тела! Лежи спокойно! У меня еще много работы.– И он с жестоким великодушием приставил ко мне следующего муравья. Горькие слезы невыносимой боли смочили пыль, коркой запекшуюся на моих щеках. Я приподнял голову над столом, переполненный гневом, копившимся долгие годы. – Ты ответишь за злодеяние, которое совершил в прошлом. Атанатос взмахнул передо мной окровавленными щипцами. – О каком злодеянии ты говоришь? У каждого человека есть прошлое. Мое прошлое длится тысячу лет. И продолжится еще тысячу лет. И еще тысячу. Как может твое сердце так долго хранить и лелеять такую ненависть? Я спросил: – Почему ты это сделал? Почему ты отнял ее у меня? Атанатос не ответил. Его лицо стало спокойным и задумчивым – он вспоминал. |
