- Я тоже Томке сказал, что у них с подружкой на пару крыша съехала окончательно: кругом одних вражин видят! Галлюцинации уже: клипсу, дескать, чужую в прихожей нашла, Лиля твоя к тебе шляется! И прикинь, что она учудила? Я откуда это все узнал-то! Она, оказывается, к колдунье ходить повадилась, чтобы та порчу на тебя напустила! Свечек понабрала, по кладбищу чуть ли не ночами шарилась, заговоры какие-то повторяла!

- Господи! - выдохнула она, снова закрывая руками лицо. Валера смущенно прокашлялся:

- Лиль, может мне не рассказывать?

- Почему? Рассказывай.

- А я как узнал? Прихожу на днях домой - моя рыдает. "Чего?" спрашиваю. Она: так, мол, и так, прости меня, дуру! Влезла к колдунье в долги, та деньги требует за то что, вроде как, тебя извела: тюрьма, милиция - чего уж хуже? У Томки денег нет, а шарлатанка эта прямо домой приперлась, сидела полчаса и грозилась, что если что - и на неё порчу наведет. Главное, баба-то самая обыкновенная, такие на рынке стоят, помидорами торгуют. А Томка перепугалась. "Давай, - просит, - денег достанем. А то она и сглазит, и порчу нашлет, и чуть ли не зеленых чертиков в дом напускает!" У Томы же моей ума много: она у неё по полному прейскуранту услуги заказала: и фигурку твою из воска сделала, и какие-то петли из волос свила. И, мало того, ещё в ту ночь, когда англичан убили, на кладбище поперлась у покойников помощи просить!

- На какое кладбище? - она вздрогнула.

Валера покраснел ещё гуще:

- Лиля, это не то, о чем ты подумала. Тома, так же как ты, к этим убийствам отношения не имеет. Она - дура просто. Дура, и ещё - легко внушаемая... Я за что прощения-то попросить хочу? Это ведь она в прокуратуре про тебя ляпнула, когда они спрашивать стали, есть ли знакомые женщины с длинными черными волосами. Потом уже мне призналась. Подружка зудит, чтобы она лучше за мужем следила, а эта слушает - уши развесила. Я просто узнал просто, уже после визита к нам этой "колдуньи"... Нет, встречу ещё когда эту Ладку - точно убью!

- Какую Ладку?

- Да я же говорю - подружку ее! Это она Томку такой сделала: раньше она и не ревновала вовсе: мол, поженились, значит, все что до свадьбы было - забыто и перечеркнуто... Да-а-а...

Провел по лбу тыльной стороной ладони, нагнулся, наконец-то, поднял с пола сайру и банку с мясом курицы в собственном соку:

- Лиль, только я не знаю... Короче, на самом-то деле, я ничего не забыл. Ты прости меня и Тамару... Ну, и у меня тут ещё у приятеля домик в деревне есть: там не живет сейчас никто. Может ты поедешь?

- Уйди! - вдруг заорала она с неожиданной яростью и одним движением руки смахнула со стола и таблетки, и банки и пакет с картошкой. - Неужели ты не можешь понять, что мне не до тебя! Мне плевать на твою жену и на всех её подруг! На то, что она - дура, плевать! Сидишь тут и извиняешься, а меня посадят может быть! Поеду я к тебе в деревню - как же! А ты своей Томочке расскажешь! А она теми же ногами в прокуратуру пойдет!

- Лилька! - Он вскочил, хрустнув коленными суставами. - Лилька!

- Что "Лилька"?! Меня тошнит от вот этой твоей заботливости! От одного вида твоей сгущенки тошнит! Забирай всю свою жратву и уходи отсюда! Ничего мне от тебя не надо: неужели ты не понимаешь?

Кадык на Валеркиной шее пару раз судорожно дернулся, глаза сделались темными и он тихо, очень тихо проговорил:

- Ну, не могу я притащить к тебя сюда твоего драгоценного Вадима! Уж прости, что это я пришел, а не он. А продукты оставь: все-таки на чужую пенсию живешь.

Повернулся и вышел, чуть не поскользнувшись на грязной, влажной картофелине.

Лиля посидела недвижно ещё минуту, потом тоже встала. Спокойно вышла в прихожую и сняла с вешалки светлый летний плащ - тот самый, который надела той ночью в кафе.

- Куда это ты? - Вскинулась Кира Петровна. - Ушел и ушел! Будешь ещё за ним бегать!

- При чем тут он? - удивилась она, всовывая ноги в туфли.