Что-то скрипнуло… шевельнулось… Он снова открыл глаза… размазанные цвета сместились. Со стула у кровати улыбался Эйннер.

— Очнулся?

Мило постарался сесть, прислониться к изголовью. Удалось с трудом. Вспомнил, что, почти допив водку, заглянул из любопытства в холодильник и достал сначала крошечную бутылочку бренди, а потом еще и узо. Он отхаркнул горькую желчь, поморщился, сглотнул.

Эйннер поднял с пола бутылку, посмотрел на свет — на донышке еще плескалось.

— По крайней мере, кое-что оставил.

Не в первый уже раз Мило подумал, что так и не научился нормальной жизни.

Эйннер поставил бутылку.

— Надо поговорить. Ты готов?

— Еще не протрезвел.

— Я закажу кофе.

— Который час?

— Шесть утра.

— Господи…

Поспать удалось не больше двух с половиной часов.

Пока Мило умывался, Эйннер заказал кофе и, усмехаясь, встал у открытой двери.

— Вспомнил молодость?

Мило потер щеткой язык, соскребая желудочную слизь и с трудом сдерживая поднимающуюся тошноту. Если бы не Эйннер, его бы точно вырвало.

Когда он вышел наконец из ванной, Турист сидел на кровати, щелкая пультом. Выглядел он, как ни странно, бодрым и свежим. Мило даже позавидовал. Может быть, если принять душ…

— Рассказывай, Джеймс. Ты ведь не так просто заглянул.

Добравшись до Си-эн-эн, Эйннер увеличил звук. Угрюмое выражение не предвещало ничего хорошего.

— Энджела.

— Что такое?

Эйннер открыл было рот, потом огляделся, достал из кармана засаленную квитанцию и ручку, положил листок на прикроватную тумбочку, написал одно слово и протянул бумажку Мило.

Мертва.

В ноги как будто воткнули сразу десятки иголочек, и они стали как ватные. Мило шагнул к кровати, опустился, потер лицо руками.

— Ты на что намекаешь?

Эйннер снова заколебался, повертел ручку, но все же решил, что сможет рассказать, не выдав деталей.

— Ты, когда уходил ночью, дал понять, что все в порядке. Я снова включил камеры.

— Так. И что?

— Она как раз укладывалась спать. Отрубилась в момент.

— Да. Приняла снотворное. Как раз перед моим уходом.

— Все верно. Уснула. Где-то через час я отлучился перекусить. Билл остался. Потом я его сменил. Посидел еще какое-то время и вдруг замечаю — что-то не так. Присмотрелся — она не шевелится. Как уснула, так в одной позе и лежит. И… — Эйннер снова замолчал, посмотрел на ручку, но опять передумал и, наклонившись, прошептал: — Я наблюдал за ней целый час — никакого движения. И полная тишина. Даже не сопела. Еще час — та же картина.

— Ты проверил? — шепотом спросил Мило.

— Сорок минут назад. Вошел, поднялся к ней. Пульса нет. Вообще никаких признаков. Флэшку забрал.

— Но… но как?

— Билл считает, что-то было в пицце, а я думаю, дело в тех таблетках, о которых ты говорил.

Внутри как будто затянули обруч. Он же был там. Сидел и смотрел, как Энджела убивает себя.

— В полицию сообщил?

— Ну, Уивер, ты, должно быть, и впрямь принимаешь меня за идиота.

Спорить не хотелось. Он даже не чувствовал ничего, кроме щемящей пустоты внутри. Так уже бывало — шок перед бурей. Он забрал у Эйннера пульт и отключил звук — на грязной улице прыгали, отмечая что-то, палестинские дети.

— Я приму душ.

Эйннер снова завладел пультом и, перебравшись на кровать, переключился на «MTV».