— У него лучше!

— Во, дает! — Не особо вдаваясь в причину, народ вокруг покатывается со смеху, а мастера смущенно косятся на смеющихся людей, не понимая резона всеобщего веселья.

Насмеявшись, я мгновенно одеваю на лицо жесткую маску и останавливаю безудержный смех.

— Ну, хватит ржать! — И в наступившей тишине вновь обращаюсь к воеводе. — Ты, Петр Евстафьич, лучше скажи мне, сколько таких громобоев ты сможешь за год в войска дать?

Сухой напряжно зачесал затылок, боясь сказануть сгоряча лишнего. Не получив ответа, обращаюсь с тем же вопросом к мастерам.

— А вы что скажете, мастеровые⁈

Старший Жила еще только наморщил лоб, а младший уже выдал.

— Ежели все правильно сделать, то и полторы сотни ружей можно…

Суровая затрещина от отца мгновенно заткнула парню рот, и закончил уже сам Семен.

— Полторы это малой загнул, но сотню, пожалуй, потянем.

Сто ружей в год, конечно, капля в море, но, как говорится, курочка по зернышку… Раньше и того не было!

Помолчав, я протянул мастеру руку.

— Ловлю тебя на слове, Семен, и жду сотню таких громобоев к концу года.

Весь подобравшись от свалившегося на него почета и ответственности, мастер сжал мою руку.

Выдержав жесткую хватку кузнеца, я повернулся к воеводе.

— Ты слышал, Петр Евстафьич! Так что обеспечь их всем необходимым, пусть работают во славу Земли Русской. А не справятся, так и с тебя тоже будет спрос.

От моих слов воевода сразу приуныл, а слуга уже подвел мне коня. Прежде, чем запрыгнуть в седло, я еще раз глянул на молодого мастера.

— А тебе, Данила, желаю удачи! Лично буду следить за твоими успехами!

* * *

Звонко цокают копыта по гранитной мостовой. Впереди скачет тройка конных стрелков, и их зычный голос разносится по улице.

— Дорогу консулу Твери!

'Это у меня вместо мигалки. — Иронично хмыкаю про себя, замечая, что народ тверской не шибко исполняет новое уложение, где пешим указано держаться боковых тротуаров, а всадникам и конным упряжкам середины улицы. Южный тракт широкий, и тротуары специально отделены белеными поребриками, но народ по старинке шагает, где придется, норовя угодить под копыта коней.

— Дорогу консулу Твери!

Под непрестанный окрик вестовых мой конвой проносится по Южному тракту. Мимо мелькают красные кирпичные стены и резные ворота богатых домов. За одноэтажными домиками вырастают двух- и трехэтажные боярские особняки, затем широкий простор Преображенской площади, Троицкие ворота — и мы уже на территории Кремля. Здесь улицы поуже, и я даю сигнал сбросить скорость. Стрелки впереди притормаживают, и моя кобыла вслед за ними переходит с рыси на шаг. Пятерка стрелков позади прижимается ближе, и так мы подъезжаем к крыльцу консульского дома. Стремянной принимает у меня поводья, а еще трое слуг выстраиваются на ступенях.

Прохор с видом наполеоновского маршала оценил порядок своего войска и засеменил ко мне навстречу.

— Господин консул, — начал он на ходу, стараясь не отстать от меня, — в приемной вас уже ожидает боярин Острата Настожич и тысяцкий Лугота Истомич.

От этих имен в паре сразу повеяло чем-то уже давно забытым, моими первыми днями в Твери, когда эти двое и еще с десяток бояр встречали меня настороженно-недоверчивыми взглядами.

— Еще капитан Емельян Длинный, вдова покойного купца Сиротина Евдокия и боярин Еремей Толстов.

Шагая по ступеням, я мысленно реагирую на слова Прошки.

«Острата с тысяцким это понятно! Они по поводу посла, что на Ордынском подворье томится. Капитану я указал быть. Он едет к Хансену на южную границу, и у меня, кроме писем, есть что передать, так сказать, не официально. Вдова — тоже ясно.