— Не вставайте, подождем, пока все закончится.

Бухаюсь опять лбом в траву и лежу. В висках пульсирует одна единственная мысль: «К черту все! К черту! Отпустите меня домой!»

Сколько времени я пребывал в таком состоянии, не знаю. Как встал, куда шел, с кем, не помню напрочь. По-настоящему пришел в себя, лишь услышав.

— Глянь, один живой.

Из-под груды мертвых тел, ханские телохранители вытащили пожилого мужика, залитого кровью. Один из них, запрокинув жертве голову, уже взмахнул саблей, но окрик Кулькана остановил его.

— Оставь! — Хан покрутил головой. — Толмача мне найдите.

Чувствую легкий тычок в бок, и слышу голос моего половца.

— Пропустите, не толпитесь.

Протискиваюсь в расступившийся коридор и оказываюсь прямо перед ханом. Смотреть на него не могу, сразу перед глазами всплывает распоротое горло. Не поднимая глаз, шевелю плохо слушающимся языком.

— Я здесь.

Кулькан пройдясь по мне невидящим взглядом бросает.

— Скажи этому… — он не находит подходящего слова. — Пусть возвращается и известит князя своего, что так будет со всеми, кто не покорится.

Перевожу, а на меня с залитого кровью лица в упор смотрит единственный видящий глаз. Смотрит с такой тоскливой безнадегой, что во мне вдруг щелкает какая-то еще не осознанная мысль, заставляющая меня повернуться к хану и произнести.

— Этот человек не доедет в таком состоянии, кровью изойдет. Перевязать бы надо.

Кулькан смотрит на меня, как на заговорившую лошадь, а затем фыркает.

— Зачем? Если сдохнет, то туда ему и дорога.

— Умрет — не передаст слово ханское, — я уже настолько поднаторел в общении с этими людьми, что знаю на какие кнопки души надо жать, — а слова хана должны быть услышаны, чтобы не случилось.

Кулькан задумывается, причмокивая губами, словно пробует мои слова на вкус, и вдруг растягивает рот в ухмылке.

— Хитер ты, латинянин, ой хитер. — Он тычет в меня пальцем. — Хорошо, займись им, чтобы доехал и по дороге не сдох. Мои слова должны быть услышаны.

* * *

В юрте чадит масляный светильник, в свете которого Калида жутковатой кривой иглой штопает порубленного мужика. Тот в сознании, мычит и грызет зажатую в зубах палку. Резко воняет кровью и потом. Сидя в противоположном углу, я стараюсь не смотреть в ту сторону. Мутит.

Сижу, скрестив ноги, и в который уже раз спрашиваю себя:

«Зачем я ввязался? Этот параноик Кулькан запросто мог и меня прирезать, чтобы не умничал. Ведь все равно ничего не изменить! Мужик так и так умрет, ведь здесь ни бинтов, ни антибиотиков… Да и вообще, мне-то какая разница — одним больше, одним меньше».

Ответов на вопросы, естественно, не нахожу, и от полной бессмысленности своих действий все больше раздражаюсь на самого себя.

К счастью, слышу за спиной удовлетворенный голос Калиды.

— Кажись, все!

Это значит, можно отвлечься от бессмысленных мыслей. Встаю и подхожу к раненому. Тот выглядит не так уж и плохо. По-настоящему серьезная рана только одна — на груди. Ее то Калида и латал все это время, а остальное так, мелочи. Промыли, замотали тряпками, даст бог затянется. Глаза, к счастью, тоже целы. Один просто полностью заплыл кровоподтеком, а второй вон, пронзает меня вопросительным взглядом, мол, зачем спас, кто ты такой и что тебе от меня надо?

«И этот туда же — зачем? — Возмущенно ругаюсь в душе. — Откуда я знаю. Просто сделал доброе дело, и надеюсь, мне это зачтется». Вслух же говорю строго и уверенно, с твердым нажимом в голосе.