Грек не знал, что за новости получили Хейлы, но их горе было очевидным.

— Мне очень жаль, миссис Хейл, но ни сегодня днем, ни вечером нет рейсов. Боюсь, что вам придется ждать до завтрашнего утра.

— Завтра утром — это слишком поздно, — Элизабет-Энн помолчала, прокручивая про себя другие варианты. — У нас есть только один выход — зафрахтовать самолет. Вы можете организовать это для нас? Мне подойдет любой самолет, только бы он смог перелететь через океан. Расходы меня не волнуют.

— Хорошо, миссис Хейл.

— И пожалуйста, распорядитесь насчет машины, которая доставит нас в аэропорт немедленно. Мы подождем там, пока самолет будет готов к вылету.

— Да, миссис Хейл. — Сотириос Киркос вежливо поклонился и вышел из комнаты.

Элизабет-Энн снова вышла на террасу. У нее возникло ощущение, что ее лицо застыло, словно маска.

— Не будем тратить время на то, чтобы укладывать чемоданы, — сказала она Генри. — Персонал может сделать это за нас и переслать вещи или мы сами заберем их, когда снова вернемся сюда. Нам нужны только наши паспорта. Мы уезжаем прямо сейчас.

Генри медленно повернулся к ней. В его глазах стояли слезы.

— Я люблю ее, — заговорил он прерывающимся голосом. — Господи, как же я люблю ее. Если с ней что-нибудь случится… — Его голос прервался рыданием.

Элизабет-Энн обняла внука и прижала к себе. Она закрыла глаза, пытаясь сдержать слезы, не имея силы взглянуть ему в лицо и увидеть на нем отражение собственных страданий.

— Я это знаю, Генри, — мягко произнесла она. — Я тоже люблю ее.

«Больше, чем ты можешь даже себе представить».

В половине третьего утра они были уже в клинике при Колумбийском университете. Доктор Дадурян мерил шагами вестибюль, поджидая их. Как только он увидел входящих Элизабет-Энн и Генри, сразу же торопливо пошел им навстречу.

— Как она, доктор? — не тратя времени на приветствия, спросила Элизабет-Энн.

Не останавливаясь ни на минуту, все трое направились к лифтам.

— Боюсь, что не очень хорошо, — Дадурян нажал кнопку вызова, и они с нетерпением стали ждать лифта. — Последние восемь часов она провела в операционной.

— А в чем дело? — Элизабет-Энн прямо посмотрела ему в глаза.

С тяжелым вздохом врач заговорил:

— Ей вообще не следовало заводить ребенка. Я думаю, что Анна все знала с самого начала. Проблема возникла из-за травмы, произошедшей несколько лет назад.

Генри уставился на него:

— Но… она никогда не говорила…

Доктор Дадурян печально покачал головой.

— Даже я не знал, что она беременна, до сегодняшнего дня, когда миссис Хейл позвонила мне и сказала, что с ней что-то не в порядке. Я не видел ее около десяти месяцев. Она сказала мне, что как только забеременела, то обратилась к другому врачу. Но этот врач уехал из города, и она чрезвычайно напугана.

— Анна никогда мне ничего не говорила, — тупо повторил Генри.

— Она выкарабкается? — спросила Элизабет-Энн.

— Если честно, то я не знаю.

— А ребенок?

— Да кому нужен этот ребенок?! — неожиданно спросил Генри резким шипящим голосом.

Элизабет-Энн и доктор Дадурян обменялись взглядами, но, прежде чем они смогли сказать хоть слово, приехал лифт.

Они поднимались молча. На четвертом этаже доктор отвел их в комнату медсестер. В коридорах цвета беж было пусто и тихо, в воздухе стоял острый залах лекарств, пропитавший все больницы на свете.