– В двенадцать…

– Ладно, посмотрим. Если срастётся, ещё позвоню завтра.

Ночь была погружением во тьму – во всех смыслах. Я брела сквозь чёрную холодную завесу мглы, пытаясь вспомнить слова хоть каких-нибудь молитв, но ничего не приходило в голову. Бабушка в своё время совала мне разнообразные молитвенники, но все они остались при моём переезде в родительской квартире.

– Так может, в Интернете есть? – подсказала ты.

Светлая же твоя голова! На каком-то православном сайте я нашла «Акафист за единоумершего», распечатала и прочла, продираясь сквозь дебри церковнославянского языка… Нет. Листки выпали из моих рук. Не было ни слёз, ни облегчения, ни искренности. Не было у этого текста связи с моим сердцем. Если в десять-двенадцать лет, прилежно повторяя за бабушкой слова молитв, я всей душой, чисто и крепко верила в каждое из них, то теперь всё обстояло сложнее… Чем старше я становилась, тем дальше для меня расходились друг от друга церковь и Бог.

– Я не могу это читать, – сдавленно прошептал мой голос. (Я всё время слышала себя будто со стороны). – Во мне больше нет прежнего стержня веры, и эти слова мне чужды.

– А ты своими словами, – шепнула ты.

Твоё дыхание грело мне висок, а рука обнимала меня за плечи. Я бы вечно сидела на диване в твоих объятиях, но усталость таки взяла своё.Слёзы не пришли, даже когда я увидела желтовато-бледное лицо отца в гробу. Заунывный звук заупокойной службы вводил меня в транс, и моё зрение снова было ограничено узким окошком-фокусом. Я стояла у свежей могилы, над моей головой шелестели берёзы – молчаливые плакальщицы, и одновременно меня не покидало ощущение полёта сквозь тоннель. Ты стояла рядом – никому не представленная, и тем, кто не знал нас, в сущности, не было дела до наших отношений… Собственно, им даже в голову не приходило такое предположить. Для них ты была просто стройная девушка в чёрных джинсах и тёмных очках, с короткой стрижкой и тонкой белой тросточкой.

Светлана даже не смотрела в нашу с тобой сторону. Подошёл только Денис, и мы обнялись.

– Отмаялся наш папка, – вздохнул мой брат.

Его жена Наташа, в чёрном платье-балахоне, нелепо и, как всегда, плохо сидевшем на её пухло-сдобной фигуре, тоже обняла меня и пробормотала какие-то полагающиеся в таких случаях слова. Я не особенно вникала. Я пыталась понять, где у меня слёзы.

О Светлане можно было сказать: «Траур ей к лицу». Подбирать одежду она умела, как ни крути, и снова выглядела элегантной леди – чуть-чуть увядшей, но ещё не потерявшей былой стати. Цвет волос она сменила с агрессивно-пергидрольного на более естественный рыжевато-русый. Димасик, само собой, не отходил от мамочки ни на шаг: ухаживал за ней за столом, подавал руку при выходе из автобуса, на ступеньках и прочих трудных местах. К Димасику жалась тощенькая светлокожая девушка с веснушками на остром личике, с длинной чёлкой и двумя жидкими, блёкло-русыми косичками – совершенно серая, из разряда «увидел и забыл».

– Это моя невеста Людочка, – представил её мне Димасик.

Мне вспомнилось, что раньше он был парнем Ларисы (рыженькой из бывшей Ритиной группы), но, как видно, жизнь распорядилась по-своему. Впрочем, глядя на нынешний выбор Димасика, я подумала, что Лариса была, пожалуй, слишком яркой для него. А эта девочка – как раз под стать. Что называется, два сапога пара.

– А это – Яна, моя… половина, – сказала я, сжав твою руку. И добавила с усмешкой: – Но Димасик, наверно, уже про меня рассказал. Он ведь у нас такой… гм, любитель пикантных подробностей чужой личной жизни.