— Она ее сглазила.

— Как?

— В девках оставила.

— Ничего не понимаю. Она что, ее изуродовала?

— Да какая Панка была, такой и померла. — Войт впервые позволил себе улыбнуться.

— Может, захворала она или норовом переменилась?

— Куда там! Как была дурищей, так и… А уж склочная, хуже матери, а та, прости святая Циала, навроде бешеной суки! — выкрикнула из толпы кареглазая женщина.

— Помолчи, Катря, — цыкнул войт и обернулся к Роману: — А вообще-то Катря дело говорит. От Панки все парни шарахались и до того, как Лупе к нам пришла.

— А с чего они тогда на нее показывают?

— А вот я все сейчас расскажу! — выскочила кареглазка. — То дело об осени было, моему Тымку как раз год сравнялся. У Килины кошка окотилась, спряталась под домом, котят потопить не успели. А как те вылезли, светлой памяти сучка их половила и в собачий закут закинула.

— Чтоб собаки порвали, — пояснила зареванная девчонка, — я то сама видела. А Лупе мимо шла, на псов цыкнула, те ее послушались. Та котенков забрала, а Панке сказала, что ее, коли она и дали так буде, никто в жены не захочет.

— И что?

— И пошла себе, а Панка в слезы и ну собак пинать. Рудый ее укусил даже. Панка ж, она тогда на Левка глаз положила, а он с того дня на Панку и смотреть не желал.

— Тогда скажите, была ли Лупе первой, кто предрекал покойной, что ее никто не возьмет замуж, или это ей мог сказать кто-то еще?

— И говорили! — выкрикнул с места маленький усач.

— Говорили, значит? И кто ей это сказал первым?

— Да разве вспомнишь кто, — задумалась Гвенда. — Может, и я. Панка совсем малая была, а я только-только замуж вышла… Муж мой покойный не из бедных был, вот Панка и раскричалась. Вроде как я не по любви, а с корысти. Ясное дело, за матерью повторяла, только я возьми ей да и скажи: мол, будешь такой поганкой, на тебе никто не женится. У колодца то было, слышали люди… И мать ее слышала.

— С этим понятно, — подвел черту под воспоминаниями Роман. — Теперь ты, девочка. Можешь вспомнить, что сказала Лупе Аглае во время их последней встречи? Только точно.

— А как же! Мы с ней, с Лупе, с поля шли, а Панка навстречу. В шелковой юбке, — мечтательно протянула оборванная девчушка. — Панка мимо прошла, а Лупе вдруг остановилась, ровно прислушалась… И как бросится догонять.

— Догнала?

— Конечно, она ж швидко бегает.

— И что сказала, только точно говори? — почти крикнул войт.

— Сказала, — девочка подумала, — сказала, что, если та идет в пущу, чтоб не ходила, потому нехорошо там.

— А Панка?

— Панка как крикнет, что куда хочет, туда и идет. А Лупе нахмурилась и тихо-тихо так: «Ну иди, раз решила, только как бы беды не было».

— По-моему, все ясно, — заметил Роман, улыбаясь войту. — Покойную в селе не любили многие, в пущу та пошла по своей воле, никто ее не заманивал. Лупе, наоборот, хотела ее спасти, потому и предупредила. Она хорошая знахарка, вот и почувствовала опасность. Вряд ли Лупе понимала, что происходит, просто чуяла, что в пуще «нехорошо». Когда же ей показали, что осталось от тела, она приняла такой удар зла, что впала в состояние «черного сна» и сейчас ничего не понимает. Ее надо спасать, а то она просто умрет от истощения.