Вернувшись домой, Фернандо прошел прямо к письменному столу и принялся писать уведомления людям, ожидавшим нас первыми. Эти записки мы разошлем потом по факсу из бара. Он открыл в доме все двери и окна, ему хотелось, чтобы ветер охватил нас, заполнил шумом, покрыл все звуки. Мы разделись и забрались в нашу незастеленнуго постель.

— Она ждала смерти. Месяц назад, может, меньше, на очередном обследовании выявились новые образования. Она потянулась за кошельком, за свитером. Доктор объяснял, что надо будет сделать. Она его поблагодарила. Улыбаясь, как будто после приятного визита. И он, и я знали, что она уже решилась умереть.

Только что стемнело, мы сидели на полу на террасе, Фернандо и я — прислонившись к стене конюшни, Барлоццо — напротив.

— Как раз вскоре после того она созвала вас всех играть в хозяек. Думаю, она уже начинала слышать этот грохот, вихрь смерти. Люди знали. Все знали. Но пока она не увидела тех ужасных снимков на белом экране, она не слушала того, что знала. Я знал, она думает, что ее медленное долгое умирание — не лучший способ любить меня, и никогда не умолял ее, ни разу. Никогда не сердился, не спрашивал почему. И она ускользнула так быстро, как могла. Без страха. Без надежды. Древний способ встречать жизнь и встречать смерть. Но в эти последние дни не было ничего, похожего на отчаяние.

Я не плакал при ней. И Флори если плакала, то одна. Она захотела помыть стены, все стены в своем доме, и мы их вымыли. Она мыла нижнюю часть, потом выпрямлялась, осматривала верхнюю и говорила мне, где остались пятна. Мы потратили целый день, а когда я спросил ее, почему ей так важна чистота стен, она сказала: «Потому что в этом я еще могу решать». Она сказала, что не хочет пятен на стенах, так же как на красоте этих последних месяцев. Думаю, она осталась довольна. Она жила жизныо, о которой мечтала с юности, и не так важно было, сколько она продлилась, как то, что она наконец сбылась. Но я был уверен, что время у нее есть. Я думал о месяцах, может, о целом годе. Иногда осмеливался думать о большем. Неважно, когда оно настало, я никогда не смог бы подготовиться к этому утру. И она поняла это раньше меня. Она все повторяла мне, как меня любит. Говорила и говорила, будто старалась произнести эти слова всеми своими голосами. Голосом девочки, молодой женщины. Голосом до ее болезни. Я думаю, боль и радость для Флори были равны. Она оставила записку. — Он вынул из кармана рубахи маленький конвертик, такие посылают с букетами цветов, достал из него карточку. — Она оставила мне семь слов. «Я хотела, чтобы смерть застала меня танцующей».

Ночь обещала быть звездной, первые звезды уже мерцали, хотя красное солнце еще заливало тосканские холмы. У каждого из нас была в руках свеча. Священник в пурпурном одеянии ждал, алтарный служка зажигал кадило. Когда дорога от деревни опустела, все подошли, священник прочел литанию. Туман ладана дрожал над могилой, цветы падали в яму: первые звонко ударились о металл, остальные издавали звук, похожий на «тс-с».

Вернувшись домой, мы открыли бутылку вина и еще немного поговорили. Я сказала Фернандо, что Барлоццо в этот вечер казался мне ребенком.

— Мне хотелось взять его на руки, обнять, сказать, что боль пройдет.

— Он знает, что не пройдет. Но это хотя бы его боль. Наконец его, а не отца и не матери. Как он сказал о Флори: «Думаю, для нее боль и радость равны».

Мы сидели у нашего очага и говорили друг другу, что это последний весенний огонь. Мы говорили об этом каждую ночь, когда не разводили огня в уличном очаге, но так и не могли отказаться от обряда сидения у огня.

— Мы ждем Князя? — спросила я.

— Думаю, ждем, хотя и знаем, что он не придет.

Мы поужинали у очага, накрыли кастрюлю тарелкой и поставили на приступку.