— Значит, вас не беспокоит, что вы живете на задворках общества? — Взгляд как выпад шпаги, и я тут же ответила ударом:

— Думаю, задворки — это субъективно, все зависит от восприятия, — и подлила ему вина.

— Тогда предложи свое определение «задворков». — И, не медля ни секунды, он дал свое: — У вас нет работы, нет накоплений. Вы отказались от карьеры и поселились под оливами, замерли в центре вращающейся диарамы сельской жизни. Вы проявили безответственность в тот период вашей жизни, когда это может оказаться очень опасно.

— Нам не надо растить детей. У нас нет долгов. И нам кажется самым подходящим сейчас жить именно здесь и заниматься тем, чем мы занимаемся.

Фернандо быстро вошел в ритм, необходимый для беседы с Мишей, и подхватил с моего последнего слова:

— Сколько раз ты слышал от своих пациентов, как им хочется изменить жизнь? И сколько из них держат эти мечты в сундуке, вынимая раз в неделю, чтобы проветрить в разговоре с тобой? Честно говоря, я чувствую, что сильнее их, если «отказался от карьеры», как ты выражаешься. У меня и теперь бывают трудные минуты, когда мне хочется, чтобы жизнь была проще или яснее, но отсиживать день за днем в банке было куда ужаснее.

— Зато тогда у тебя было надежное положение. А теперь ничего нет. Предусмотрительные люди создают надежное положение, а не разносят его тогда, когда оно нужнее всего.

Благодать так и струилась из его глаз. Он положил руки на стол ладонями вниз, расправил пальцы.

— А ты веришь в надежность? Это же миф, Миша. Удивляюсь, как ты еще не понял. Это коварная иллюзия. Неужели кому-то из нас еще надо доказывать, что ее невозможно ни купить, ни построить, ни создать добрыми или злыми делами? — спросила я, так же как он положив ладони на стол. — Остерегайся сложностей. Угадывай, сублимируй, Миша. Вываривай из сока сироп. Мне нужны не вещи, а ощущения. Только мистическое вечно. Я предпочитаю чувствовать жизнь, а не верить, как дура, что она мне принадлежит. Единственная безопасность — в понимании, что безопасности не существует.

Миша молчал. Тогда я, очень тихо, напомнила ему:

— «Но в иной мир, увы, что можно взять? Ни искусства видеть, которое здесь постигаем так долго, ни опыта того, что было здесь. Ничего».

— А, цитируешь Рильке?

— Нет, цитирую тебя, когда ты цитировал Рильке, лет двадцать назад, когда мы только познакомились.

— Но твоя цитата вырвана из контекста. Ты прячешь голову в песок, Чу. Как обычно. И, кажется, Фернандо заразился от тебя. Воздушные замки, — тихо проговорил он. — Для романтика все — романтично. Все, что происходит с романтиком, — романтично. Я думаю, в вас с самого начала было слишком много невинности. Я думаю, вы родились во времена, очень мало гармонирующие с вашей натурой. И вместо того чтобы увидеть проблему, вы просто гуляете, танцуете или блуждаете в восемнадцатом веке. Или уже добрались до девятнадцатого?

— А теперь ты кого цитируешь?

— Не помню, может, и самого себя, — ответил он, — Я только надеюсь, что ты не слишком опираешься на Фернандо. Надеюсь, ты не забываешь, что все мы, каждый из нас — один.

Это он произнес, глядя прямо в глаза моему мужу.

— Я теперь не одна, Миша, и, думаю, большинство тех, кто одинок, одиноки по собственному выбору не меньше, чем силой обстоятельств. В любви есть великое смирение. Прежде чем человек сможет отказаться от своего одиночества, кто-то должен стать для него важнее, чем он сам. — Я встала, чтобы убрать со стола свою тарелку с нетронутым супом, но прежде взяла в ладони его лицо.