— Да, Бруно в самом деле стал несколько скучноват для всех, кроме Люси! — сказал Бернгард, складывая газету.

— Не знаю, можно ли назвать скучным человека, обожающего свою будущую жену, для многих мужей он должен служить примером! — многозначительно проговорила Франциска.

— Ты это говоришь так, вообще, или твое любезное замечание направлено по моему адресу? — спросил Гюнтер.

— Понимай, как знаешь! Одно несомненно: когда ты был женихом, тебя никто не мог назвать «скучным» в таком роде.

— Прости меня, Франциска, но ты сама...

— Ты хочешь сказать, что я недостойна обожания, — прервала его жена.

— Я вовсе не то хотел сказать, я думаю, что ты сама была бы против такого обожания. Представь себе, что я лежал бы у твоих ног и разыгрывал романтическую сцену во вкусе Бруно, — ведь ты первая фыркнула бы мне в лицо.

Франциска повернулась к мужу спиной, чтобы скрыть предательскую улыбку. Она живо представила себе эту сцену.

— Ты умеешь только насмехаться, — притворно сердясь, проговорила она. — даже судья...

— Замолчи лучше! Твой судья, пользуясь так часто нашим гостеприимством, распускает про тебя клевету. Он говорит, что ты командуешь всеми в Добре, а мной в особенности.

— В этом и заключается вся клевета?

— А тебе этого мало? Я думал, ты будешь страшно возмущена.

— Я была бы довольна, если бы его слова оказались правдой, — со вздохом ответила Франциска. — Бог мой, и про меня говорят, что я командую мужем, человеком, который с каждым днем все больше и больше проявляет свой деспотизм!.. Когда я вижу, как Люси заставляет своего упрямого Бруно повиноваться одному ее взгляду, то...

— Я нахожу, что пора уже Люси выйти замуж, — прервал ее Бернгард. — Бруно своим обожанием нарушает мой семейный покой. Ты постоянно сравниваешь меня с ним, и превосходство всегда оказывается на его стороне. Не могу сказать, чтобы это было особенно приятно.

Франциска не обратила внимания на последние слова мужа и продолжала в прежнем тоне:

— Я никогда не думала, что Люси так разовьется в эти три года. Трудно представить себе, какое влияние имеет на нее жених и как горячо она любит этого сурового человека! Правда, все считают его необыкновенно умным и талантливым, но...

— Но он не в твоем вкусе, — закончил фразу Бернгард. — Это вполне понятно, потому что ты раньше познакомилась со мной. Пусть Бруно обожает Люси, а ты утешайся тем, что твой муж, во всяком случае, лучше его.

— Ты, пожалуй, и в самом деле воображаешь, что ты лучше всех? — возмущенно воскликнула Франциска. — Ничуть не бывало. Кстати, кто был прав, когда мы говорили об отношении Люси к графу? Ты настаивал, что она влюблена в него, а я доказывала, что она нисколько не интересуется им... Чья правда?

— Твоя, милая Франциска, конечно, твоя. Ты всегда бываешь права. Куда же ты уходишь?

— Подальше от тебя. Когда ты начинаешь говорить комплименты, так и жди какой-нибудь колкости. А затем повторяю еще раз: Бруно сегодня не годен ни на что путное. Одевайся и поезжай на вокзал. Я не могу одна заботиться обо всем. Ты должен помочь мне.

С этими словами, произнесенными повелительным тоном, Франциска Гюнтер скрылась в соседнюю комнату.

Бернгард аккуратно сложил газеты и поспешил исполнить приказание своей строгой супруги.

Через два дня после этого по горной дороге в направлении села Р. поднимался легкий экипаж. Сидевшие в нем вышли и пошли пешком до самого дома отца Клеменса. Хозяин, вероятно, ждал гостей, так как встретил их у порога.

Отец Клеменс тоже сильно постарел за прошедшие три года. По его виду нетрудно было понять, что ему недолго осталось жить. Он давно передал все дела своему помощнику, и если за ним еще числился приход, то этим был всецело обязан местным жителям, которые не хотели другого священника, чтобы не лишить старика куска хлеба.