— Это ж надо так все перевернуть! — воскликнул Решетников, слегка ошарашенный таким неожиданным анализом ситуации. — И вообще, зачем все так прагматично поворачивать, Алла? Неужели без этих несчастных книг нас с тобой впереди не ждет ничего хорошего?

— Ладно, брось. Ты же знаешь — не люблю я всяких этих «вумных» слов. И между прочим, давно заметила: как начинаются «вумные» слова, так человек либо свою глупость, либо свою подлость скрыть пытается. Либо свое бессилие, не согласен? — И вдруг, без всяких переходов плюхнулась ему на колени, снова прильнула к нему, замурлыкала: — И не зови ты меня больше Аллой. Лялечка мне больше нравится!

— Ну и чего мы тут сидим-то? — спросил он, когда она наконец соизволила от него оторваться. — Может, спать пойдем?

— Ишь какой проказник, — игриво сказала она и, зная, что эта игривость обычно его раздражает, тут же снова облапила Игоря Альфредовича и прильнула к нему в страстном поцелуе. — Будет тебе и баиньки. Но разве ж ты не хочешь дождаться Димонова звонка?

— А чего его ждать, — угрюмо буркнул Решетников. — У меня на этого идиота надежды почти нет…

Она потянулась, засмеялась, налив себе коньяку.

— А я почему-то, знаешь, надежды не теряю. Ну, чего ты скуксился-то? Давай, давай, не кисни и не спи. Ждем Димонова звонка и тем временем размышляем вслух, куда книжка могла подеваться. Согласен?

Он все так же кисло кивнул ей, наливая при этом коньяку и себе тоже — если уж и в самом деле сидеть всю ночь, так хоть с комфортом. «Все-таки удивительная баба, — подумал он, любуясь Аллой, когда она слезла с его коленей и вдруг посерьезнела. — Да, если уж жениться — то только на такой. Хотя, конечно, ухо востро надо держать все время…»

— Ну что, начинаем деловую часть нашей программы? — спросила она. — Книги я видела сегодня днем, то есть уже вчера — обе. Специально разглядывала заветный дедов шкаф, чем, надо сказать, возбудила в нем ненужную подозрительность, хотя вообще-то он ко мне неровно дышит… Слу-ушай, а может, мне бросить тебя, да переключиться на этого Краснова? А что? Годик-другой — молодой вдовой стану, вступлю в наследство… Вот и красть ничего не надо будет, а? Как смотришь?

— Да я тебя лучше своими руками задушу! — напыщенно отрезал он.

— Да ладно, шучу, — кивнула она, делая вид, что поверила этой страстности. Почему не сделать человеку приятное? — Все равно мне ничего не светит, если подумать. Там две бабы все время толкутся, соседка и ее дочь. Да еще племянник. И все, поди, на дедово наследство зубы точат.

— Ну и как, по-твоему, могли книгу взять соседки? Либо та, либо другая? Ну не обязательно своровать, а так?

— Мне, хоть убей, как-то не верится, что они могут что-то чужое взять вообще. Это, знаешь, такие старые мАсквички… Как бывают старые петербуржки, да? Или петербуржанки? Это какая-нибудь приезжая лимита может тащить, а эти нет. Они ж у себя дома. Это все равно что у себя же в квартире на паркете кучу навалить, понимаешь?

— Да понимаю я, понимаю? Значит, старая не может взять, не то воспитание, так? А молодая?

— И молодая тоже. Хотя она мне вообще-то какая-то непонятная. Я сначала даже решила, что она путана. А потом смотрю — нет, просто с гонором бабенка.