Сначала отступили лучники. Их прикрыли швейцарцы и мы. Граф, наконец, понял, что все кончено, собрал всех кого можно и присоединился к нам. В этот самый момент мы услышал звуки боя на холмах - там сражались тяжелые латники Бузонне, но сейчас это было для нас бесполезно. Как я позже узнал, наша латная конница завязла в обозах и попала под удар вражеских арбалетчиков и пехоты. Возглавляя одну из атак, сам Бузонне был ранен и попал в плен, после чего его конница была рассеяна и бежала с поля боя.
Мы отступали медленно и трудно, оставляя на пожухлой траве своих бойцов - славных парней, которые уже никогда не вернутся домой. Поле битвы, куда не кинь взгляд, было усеяно телами павших воинов, конскими трупами, знаменами и изломанным оружием.
Уйти от окончательного разгрома мы смогли, достигнув неглубокой, но быстрой речушки. Лучники с ходу переправились на тот берег, после чего прикрыли нас, швейцарцев и остатки нашей кавалерии. Бой на берегу был коротким, но кровавым и жестоким до предела. Я переправился одним из последних. Вместе со мной из боя вышли двадцать три, оставшихся в живых, латника. Большая их часть осталась лежать на поле боя и у переправы.
Легкая кавалерия противника попыталась преследовать нас, но, окрасив воду в речушке своей кровью, развернувшись, ускакала вспять. Тяжеловооруженные бургунцы даже не стали делать попыток переправиться на другой берег.
Впрочем, наш окончательный разгром был только делом времени. Стоило нам отступить от реки, как конница, переправившись, снова повиснет у нас на плечах, а дожидаться подхода вражеской пехоты - тоже своего рода самоубийство, так как значительный перевес сил противника уже автоматически давал ему победу. Я быстро прикинул свои потери. Погибло двадцать шесть лучников и больше половины латников, в том числе их командир, Черный Дик, но еще большие потери понесли немцы и швейцарцы. Копейщиков из трех сотен солдат осталось не больше шестидесяти человек, но как воинское подразделение они уже не существовали. Причем не только из-за оружия, брошенного на поле боя, а в основном из-за того, что потеряли воинский дух. Мне противно было смотреть на них: солдат должен оставаться с солдатом, чтобы не случилось. Швейцарцы несмотря на свои потери, выглядели не в пример лучше копейщиков. Даже сейчас их глаза зло сверкали, когда они бросали взгляды на лагерь противника. Было, похоже, что подобную ситуацию, они воспринимали словно вызов.
Какие потери понесла кавалерия, подсчитать было невозможно. Вместе с раненым в бедро графом на другой берег речки переправилось полторы сотни всадников. Хотя рана графа была не опасна, но в седле он сидеть не мог и теперь лежал на плаще, наброшенном поверх ложа из нарубленного кустарника.
- Господа, не вижу другого выхода, как только сдаться, - этими словами открыл наш военный совет граф.
Швейцарский лейтенант и я согласно кивнули. Да и что тут скажешь? Помимо убитых в сражении солдат у нас было около сорока человек раненых. Я прикинул, что если мы решимся на новое сражение, то драться с противником нам придется в пропорции "один к трем". Единственное, что радовал меня, то это приличный запас стрел оставшийся у лучников. Граф предложил дождаться приезда самого Буанаротти и только тогда начать переговоры, а сейчас послать кого-либо из нас, чтобы сообщить противнику о нашей сдаче. Пошел я. Выйдя на берег, я криками и жестами добился того, чтобы кто-нибудь из всадников подъехал поближе, затем растолковал ему, что мы готовы сдаться и хотим обговорить их условия с командующим. Солдат уехал, а мы стали ждать. Я был злой и голодный. Хотя часть моих доспехов пришла в негодность, мне на этот раз здорово повезло. |