Он наскоро закончил ее прошлым летом, тем самым летом, когда «Улисс» вернулся с Альфы Вирджинии 9; тем самым летом, когда он оставил место юнги, навсегда излечившись от стремления стать астронавтом. За время этого путешествия мать его еще раз вышла замуж; узнав об этом, он снял летний домик в Коннектикуте, как можно дальше от нее. Затем, обуреваемый силами, лежащими за пределами его понимания, он уселся за стол и начал писать. В книге «Воскресни, любовь моя!» описывалась звездная одиссея молодого искателя приключений в поисках замены Божества, и его итоговом открытии, что замена заключается в поклонении женщине. Критики в один голос закричали: «Эпопея!», а придерживающиеся Фрейда психологи, которые после четырех веков пребывания в забвении так и не отказались от занятия психоанализом применительно к писателям, вынесли резюме: «Подсознательная жажда смерти». Самые различные оценки удачливо сочетались, подогревая интерес в узком литературном мирке, и прокладывали дорогу для второй публикации, а затем и для третьей. Буквально за одну ночь Мартин стал самым непостижимым из всех литературных явлений — известным превосходным романистом.

Но он еще не осознал, что его известность включала и чисто физическое узнавание.

— Я читала вашу книгу, мистер Мартин, — сказала стоявшая рядом с ним темноволосая девушка. — Мне она не понравилась.

— Как вас зовут? — спросил он. И еще через мгновенье добавил: — Почему?

— Лели Вон… Потому что ваша героиня нереальна. Ее не может быть.

— Я так не думаю, — заметил Мартин.

— Вы будете убеждать меня, что у нее есть прототип?

— Может быть, и буду. — Бармен подал их заказ, и Мартин, подняв свой стакан, сделал небольшой глоток прохладной синевы своего коктейля. — Почему ее существование невозможно?

— Потому что она не женщина, — сказала Лели. — Она всего лишь символ.

— Символ чего?

— Я…. я не знаю. Во всяком случае, она не относится к роду человеческому. Она слишком прекрасна, слишком совершенна.

— Вы как раз на нее похожи, — заметил Мартин.

В следующий момент она опустила глаза, и некоторое время молчала. А затем вскоре продолжила:

— Существует затасканный штамп относительно этой ситуации и звучит он так: «Держу пари, что вы говорите это всем девушкам…». Но почему — то мне кажется, что в данном случае это не так.

— И вы правы, — сказал Мартин. — Не говорил. — А затем добавил: — Здесь так душно, может быть, мы смогли бы пойти прогуляться?

— Хорошо.

Старый Йорк был почти анахронизмом, сохранившемся лишь благодаря кучке литераторов, которые души не чаяли в старых домах, старых улицах и старом образе жизни. Это был контрастирующий глубокий гротеск по отношению к их коллегам на Марсе; но на протяжении многих лет отдельные места этого городка приобретали частично окраску, частично атмосферу, буквально ассоциировавшую его с набережной Парижа, и если стояла весна, а вы были влюблены, то Старый Йорк был самым привлекательным местом.

Они медленно шли через дремлющую запустелость старых улиц, в прохладной тени домов, тронутых временем. Затем надолго задержались в зарослях главного парка, и их окружало голубое, наполненное весной небо и деревья, приукрашенные бледной зеленью нарождающейся листвы… Это был красивейший полдень, а за ним близился красивейший из вечеров. Никогда еще звезды не светили так ярко, никогда такой полной не была луна, так приятны часы и так сладостны минуты.