Должно быть, Истклиф уснул. Утренняя прохлада уступила место душной полуденной жаре, и в палате он больше не один. Прямо против дверей стояла статуя — высокая, в синих одеждах, в белой маске. Над маской черная глубина глаз, в которые ему уже доводилось заглядывать.

Сефира.

Со свойственной ей легкой грацией она прошла к его кровати и нащупала пульс длинными, прохладными пальцами.

— Почему? — потребовал он ответа. — Почему ты не сказала мне, что будешь моим чирургом?

Она не заглянула ему в глаза.

— Если ли бы я сказала это вам, вы бы поплыли дальше?

— Нет.

— Поэтому я вам ничего не сказала.

— И что ты делала в буше?

— Все чирурги живут в буше. Это наш дом. Я жила неподалеку от того места, где вы меня подобрали.

— И ты плаваешь оттуда на дриуфе?

— Мы живем в клинике, за исключением выходных дней; тогда мы добираемся на дриуфе. Вчера был мой выходной. Вчера вечером вы как раз проплыли мимо.

— И ты знала, что я должен появиться, верно? — спросил он.

— Конечно, я это знала. Меня ведь попросили заняться вами, не так ли? Я и занималась. И теперь у меня есть для вас хорошая новость. Анализ вашей крови, проведенный только что, четко указывает, что серия вакцинаций, которую вы прошли, оказалась успешной.

— Какая еще серия вакцинаций?

Не ответив, она достала из кармана халата ампулу и закатала правый рукав его рубашки. Он почувствовал слабый укол; через секунду пустая ампула полетела в корзину для мусора у его кровати.

— Это была первая из дополнительных инъекций. Потом мой ассистент сделает вам еще семь инъекций, с промежутком в полтора часа. После этого у вас возьмут пункцию спинного мозга, но это только проформы ради. Завтра утром вы будете полностью излечены.

— Но это невероятно! Болезнь Мескина невозможно вылечить за одну ночь!

— Ваши доктора — колонисты считают, что эта болезнь не лечится вообще! Кроме того, я не сказала, что эту болезнь можно вылечить за одну ночь. Проявите терпение. Завтра утром мой ассистент все вам объяснит. А теперь я должна идти.

В дверях она остановилась и оглянулась на него. И первый раз за все время, пока находилась в комнате, наконец взглянула в его глаза. Ответив на ее взгляд, он познал еще раз, прежде чем она отвернулась и вышла в коридор, глубину и бесконечность ее глаз; Weltschmerz и бесконечное сострадание и, да — да, и любовь крылась в этих глазах. И еще, эти глаза знали что — то еще. Это были глаза святой.

В комнате на первом этаже, куда направили Истклифа, его ожидал человек в синем халате с капюшоном. Кроме него в комнате был лишь стол, расчерченный утренним солнцем на параллелограммы, и именно это делало комнату офисом. Человек с покрытой капюшоном головой сидел за столом. Жестом он предложил Истклифу сесть на стул перед столом.

— Как вы себя чувствуете?

— Как вновь рожденный, — ответил Истклиф.

Мужчина в капюшоне протянул ему запечатанный конверт.

— Это вам от Сефиры. Не нужно открывать и читать письмо здесь, прочитаете на реке. Имейте терпение.

— Где она?

— Вернулась в свой дом в буше. Кодекс чирургов очень строг. Чирургу не позволяется влюбляться в пациента, категорически. Если подобное случается, чирург должен передать свою должность следующему за ним по иерархии и снять с себя звание. Вы были последним пациентом Сефиры.

— Что это за женщина, которая влюбляется в мужчину с первого взгляда? — ледяным тоном спросил Истклиф.

— Все не совсем так.