Я только развела руками. Профессор Дамблдор мне не нравился, он был приторно-сладкий и какой-то…

— Душный.

— Прекрати мысли читать! — возмутилась я. — Просила же!

— Какие мысли, у тебя на лице все написано. Словом, позавчера он мне заявил, что ты для меня — неподходящая компания.

— Это почему?!

— Я тоже так спросил, а он заблеял, мол, мальчик и девочка в таком возрасте…

— В каком возрасте, нам одиннадцать!

— Не перебивай, — Том прожевал остаток яблока, сглотнул и, заев свежим снежком, продолжил: — Мол, пока вы дружите, а через пару лет она влюбится в кого-нибудь, а ты станешь ревновать, или же в тебя, и ты вообще забросишь учебу… Каково, Томми?

Он давно звал меня Томми — и короче, и забавнее.

— По-моему, он перепил, — честно сказала я. — Чаю с лимонными дольками.

— Это не все! Потом он загадочно помолчал, воздел палец, погладил бороду и изрек, цитирую: «Все беды от женщин, мой мальчик! Если ты желаешь посвятить себя высокой магии, держись подальше от них! Тем более магглорожденных, это до добра не доведет…»

Том сплюнул в костер семечко и добавил:

— Жаль, я сходу не нашелся, как ответить. На ум одна матерщина лезла.

Я нахмурилась.

— Не понимаю, разве он не твердит все время, что чистокровные и магглорожденные — суть одно и то же, любовь, дружба и все такое?

— То на уроках, а со мной он иначе говорит, — мрачно сказал Том. — Как же меня выворачивает после его чаепитий…

Видя по моему лицу, что я не поняла, он спросил:

— Помнишь, как мы познакомились? Сказать, почему мне так паршиво было?

— Скажи, если хочешь.

— Я сладостей обожрался. Дорвался, называется… У нас-то их сроду не было, ну там… тиснешь конфету-другую, а так хотелось! Дамблдор же мне оставил мелочь на расходы, я и спустил все на шоколадки, остановиться был не в состоянии… С тех пор вообще сладкого видеть не могу, а у него все чаи да лимонные дольки с пирожными.

— Бедняга, — невольно улыбнулась я. — Тогда шоколадку я тебе на Рождество дарить точно не буду. Ой, кстати, никак не спрошу: когда у тебя день рождения?

— Тридцать первого декабря, — мрачно ответил Том. — Но дарить ничего не надо. Радости в этот день никакой, сама понимаешь.

Тут он вдруг помрачнел еще сильнее.

— Ты что?

— Каникулы на носу.

Я кивнула. Скорее бы домой!

— А ты в школе останешься? — задала я бестактный вопрос.

— Если бы! — Глаза Тома сверкнули в свете костра красным. — Я просил оставить меня здесь, а ты знаешь, до чего я этого не люблю… В смысле, просить.

— И?..

— Возвращайся в приют, мальчик мой, — передразнил он Дамблдора. — Повидайся с друзьями! Нет у меня там друзей и никогда не было, только подхалимы и те, кто меня боялся как огня… И ни тех, ни других я видеть не желаю!

— Погоди, — опешила я. — Но ведь многие остаются…

— А я, видимо, особенный.

— А декану ты об этом говорил? Хочешь, я скажу? Это же безобразие!

— Какой смысл, Томми? Скажем декану, тот передаст директору, а директору нашепчет что-то Дамблдор, и все пойдет по кругу! Нет уж, — он бросил ветку с огрызком в костер. — Вымаливать я ничего не буду. Перетерплю, каникулы не очень длинные.

Я подумала. И придумала:

— Ты поедешь со мной.

— Чего?! — опешил он.