– Ну, а теперь иди, – прошептала Уарда.

– Позволь мне еще остаться! – попросил Рамери. – Сядь рядом со мной вот сюда, на скамейку перед хижиной. Изгородь скроет нас от прохожих, да и вообще долина безлюдна и пустынна в эту пору.

– Видимо, мы делаем все же что-то нехорошее, – задумчиво произнесла Уарда. – Ведь иначе нам не было бы нужды прятаться от людей.

– Но разве ты считаешь нехорошим то, что. делает жрец в святилище? – спросил ее Рамери. – А ведь и это сокрыто от людских взоров.

– Как убедительно ты говоришь, – с улыбкой сказала Уарда. – И все потому, что ты умеешь писать. Ты ведь был его учеником.

– Да, был! – воскликнул Рамери. – Ты, конечно, говоришь о Пентауре? Он всегда был моим самым любимым учителем. Но я не могу слышать, когда ты вспоминаешь о нем так, словно он тебе дороже всех на свете. Ты сказала, что Пентаур – одна из капель, в которой отражается твоя любовь? А я не желаю делить ее со многими!

– Как смеешь ты так говорить! – перебила его Уарда. – Неужто ты не уважаешь своего отца, не чтишь богов? Я никого не люблю так, как тебя, и чувство, которое я испытала, когда ты меня поцеловал, не было похоже на лунный свет, нет, это чувство обожгло меня, как солнце в полуденную пору. Стоит мне только подумать о тебе, как я лишаюсь покоя. Я должна признаться тебе, что сегодня утром раз двадцать выглядывала из двери и все спрашивала себя: «Придет ли мой спаситель, мой милый, ласковый, кудрявый юноша, или он презирает меня, бедную девушку? » Но ты пришел, и я так счастлива, сердце мое ликует от восторга! Будь же по-прежнему ласков со мной, а не то я оттреплю тебя за твои кудри!

– Ну что ж, пожалуйста, – согласился Рамери. – Твои маленькие ручки не могут причинить мне боль, но гораздо страшнее твои слова. Конечно, Пентаур умнее и лучше меня, и ты многим ему обязана, но все же мне хотелось бы…

– Оставь это! – прервала его девушка, и лицо ее стало серьезным. – Он не такой человек, как другие. Если бы он захотел поцеловать меня, я рассыпалась бы в прах, как высушенный солнцем пепел, когда его касаются пальцами, а его губ я боялась бы, как пасти льва. Хоть ты и смеешься над этим, но я все еще твердо верю, что он – бог. Его родной отец говорил мне, что великое чудо свершилось уже на другой день после его рождения. Старая Хект часто посылала меня к садовнику расспросить о его сыне. Отец у него человек грубый, хотя и добрый. Сначала он был неприветлив, но, когда увидал, как нравятся мне его цветы, он полюбил меня и даже стал давать мне работу – плести венки, делать букеты и разносить их покупателям. А когда мы с ним разбирали нарезанные цветы, он рассказывал мне о своем сыне, о его красоте, мудрости и доброте. Еще совсем маленьким мальчиком он уже сочинял стихи, а читать он выучился сам, без чьей-либо помощи. Об этом узнал верховный жрец Амени и забрал его в Дом Сети. Там он и вырос на удивление садовнику. Не так давно ходила я как-то вместе со стариком между грядками с цветами. Как обычно, он говорил о Пентауре, потом вдруг остановился перед изумительно красивым кустом с широкими листьями и сказал: «Мой сын похож на это растение, которое появилось у меня здесь сам не знаю как. Вместе с другими семенами, купленными на той стороне, в Фивах, посадил я в землю и это. И вот теперь никто не может сказать, откуда родом это растение, но оно принадлежит мне. Что оно не из Египта – в этом не может быть сомнения! А Пентаур разве не перерос меня, свою мать, своих братьев и сестер, как этот куст – все другие кусты. Все мы костлявые и низкорослые, а он строен и высок; кожа у нас смуглая, а у него – бело-розовая; речь наша груба, а его – как музыка.