Нередко словесные перепалки переходили в настоящие диспуты. Эти споры приносили друзьям двойную пользу: с одной стороны, их ум, привыкший к глубоким и серьезным мыслям, сохранил свою свежесть и остроту в мертвящей обстановке каторги, а с другой – их действительно стали считать врагами.

Оба они спали на одном дворе, и по ночам им удавалось иногда тайком поговорить. Днем же Небсехта гнали добывать бирюзу, а Пентаур работал на медном руднике. Небсехту как раз по силам было осторожно извлекать из породы драгоценный камень, а силачу Пентауру приходилось рубить твердую руду.

Надзиратели часто удивлялись, глядя на этого богатыря, когда он с ожесточением обрушивал удары своей кирки на руду. Но никто и не подозревал, какие величественные картины рождаются во время такой яростной работы в голове поэта, никто не знал, какие ужасные и вместе с тем пленительные звуки раздаются в его ушах. Обычно возбужденное воображение рисовало ему Бент-Анат, окруженную целыми полчищами врагов, и, когда он бил по каменной глыбе, ему казалось, что каждым ударом он уничтожает этих врагов одного за другим. Порой, в разгар работы, он вдруг отбрасывал кирку, простирал к небу руки, но затем со стоном опускал их и вытирал струившийся по лицу пот.

Надсмотрщики не знали, что и думать об этом молодом человеке, – он был добр и приветлив, как ребенок, но в него уже, пожалуй, начал вселяться тот самый злой демон, который рано или поздно овладевал почти всеми каторжниками. []

Он казался теперь загадочным даже самому себе. Откуда у сына садовника, воспитанного в тиши Дома Сети, эта неутолимая жажда битвы?

Солнце зашло, и измученные каторжники забылись мертвым сном. Только перед домом управителя рудника еще пылал яркий костер, а вокруг него, прямо на земле, расположились надсмотрщики и начальники стражи.

– Ну, а теперь – чаши в сторону, – сказал управитель. – Будем держать важный совет. Вчера я по приказу везира отправил половину нашей охраны в Пелусий. Ему нужны воины. Нас осталось так мало, что, если бы арестанты это знали, они расправились бы с нами голыми руками. Камней там внизу довольно, а днем у каждого в руке долото и молот. Хуже всего обстоит дело с иудеями на медном руднике: народ это упрямый и своенравный, надо держать их построже. Вы ведь меня знаете: я не ведаю страха, но меня одолевает одна забота. Вот в этом костре сгорает последний уголь, а плавильные печи ни в коем случае не должны погаснуть. Завтра же придется послать людей в Рефидим [], чтобы потребовать у амалекитян уголь. Они должны нам сто нош. Нагрузите каждого арестанта несколькими медными болванками, чтобы их изнурить, а жителей оазиса сделать уступчивее. А теперь подумаем, что можем мы предпринять, чтобы не слишком ослабить охрану и при этом добиться своего?

Совещались они долго и, в конце концов решили каждое утро отправлять маленькие группы каторжников под конвоем всего нескольких воинов, чтобы обеспечить плавильные печи углем на следующий день. Кто-то предложил сковать попарно самых сильных преступников и сделать их носильщиками. Но управитель заметил, что прикованные друг к другу силачи могут быть очень опасны, если станут действовать заодно.

– В таком случае надо сковать попарно одного сильного и одного слабого, – посоветовал счетовод, которого все называли «писцом металлов». – Старайтесь приковывать к одной цепи тех, кто враждует между собой.

– Например, этого дюжего Хуни с тем бранчливым воробьем-заикой Небсехтом! – воскликнул один из младших начальников.

– О них-то я и думал, – засмеялся писец.

Сначала со смехом, а потом всерьез были назначены еще три пары каторжников, причем в число конвойных попал и отец Уарды.

На другое утро Небсехта сковали с Пентауром медной цепью, и, когда солнце поднялось высоко, четыре пары арестантов, нагруженные тяжелыми медными болванками, в сопровождении шести воинов под командой рыжебородого сына парасхита тронулись в путь – в оазис амалекитян за топливом для плавильных печей.