— Ну, кто хочет прочесть последнюю запись в своем дневнике? — спросила Сэнди, заранее напрягаясь от той мертвой тишины, которая не замедлит сейчас последовать. — Есть желающие? — Ну почему меня это не удивляет? — пробормотала она, когда никто не поднял нетерпеливой руки. Осмотрев первые два ряда, она наконец остановилась на Викторе Драммонде, сидевшем за предпоследней партой во втором ряду. Мальчик был весь в черном, его смуглое от природы лицо было сплошь покрыто слоем белой пудры. Бледно-голубые глаза обведены черным; полные от природы губы накрашены ярко-красной помадой а-ля Мэрлин Мэнсон. — Виктор, — сказала Сэнди бодрым, насколько это было возможно, голосом. — Может, ты?

— А вы уверены, что хотите это услышать? — ухмыльнулся Виктор и мельком взглянул на девицу за соседней партой, выряженную так же, как он. Девушка, которую звали Нэнси и чья выщипанная левая бровь была проколота тремя маленькими английскими булавками, показала ему язык.

Сэнди поморщилась. Ужасно смотреть на этот металлический гвоздик, мелькнувший на языке Нэнси. Это же должно быть страшно больно. Неужели девочка не боится инфекции? А ее родители куда смотрят? Сэнди подавила повторный вздох. Ей повезло, что ее собственным детям пока не приходит в голову уродовать себя пирсингом и татуировками.

— Я все же рискну, — ответила она Виктору. — Не сомневаюсь, что ты поделишься с классом весьма полезными наблюдениями.

Он, наверное, также предупредил бы ее, если б собрался взорвать школу, думала Сэнди, снова усаживаясь на стул. Интересно, когда наконец пройдет это нездоровое увлечение готикой? Кажется, уже все наелись ею. Она достаточно насмотрелась на эту ерунду, впрочем, вовсе не безобидную, и, хотя понимала, что по большому счету это всего лишь подростковый бунтарский эпатаж, ее это тем не менее сильно тревожило. Но Виктор все равно ей нравился, несмотря на свой омерзительный облик. У него, в отличие от большинства ее учеников, имелось могучее богатое воображение, а его сочинения, насыщенные причудливыми экзотическими образами, были если и недостаточно вызывающими, на что он, очевидно, рассчитывал, то, во всяком случае, довольно любопытными.

— Мне встать? — Виктор слегка привстал.

— Не обязательно.

Он немедленно опустил на стул свой костлявый зад. Помолчал, откашлялся, снова помолчал.

— В небе стоит полная луна, — начал он монотонным голосом без всякого выражения. — Я лежу на кровати, прислушиваясь к завыванию волков.

— Во Флориде нет волков, недоумок! — раздался с задних рядов голос Джоя Бэлфора. Джой был девятнадцатилетним капитаном футбольной команды, которого оставили на второй год. Ходячий стереотип — большой, накачанный и безмозглый, который, однако, очень собой гордился.

Все засмеялись. По классу пронесся бумажный самолетик.

— Кретин, — спокойно отозвался Виктор, вложив в интонацию столько яда, чтобы привлечь внимание класса. — Я выразился метафорически, неужто не сечешь?

Джой захохотал, закрыв свое широкоскулое лицо ладонями, как бы пытаясь от кого-то защититься.

— Вау! А я-то и не понял сразу. Он, оказывается, выразился ме-та-фо-ри-чес-ки.

— Слишком тяжелое слово для такого тощего недоноска, — глухо проговорил Грег Уотт, и его губы расползлись в усмешке.

— Кто-нибудь помнит, что это означает? — вмешалась Сэнди, торопясь предупредить конфликт. Как-то она посвятила метафорам целый урок, и было бы приятно узнать, что хоть кто-то слушал ее с интересом.

Руку подняла Далила.

«Неужели?» — подумала Сэнди.