– Похоже, все ясно, не так ли? – спросил он. – Увы, Зобейда! Могу заверить вас, что вы никогда не нашли бы ее внутри такого арабского сундука. Хоть теперь вы можете мне верить?

– Не во всем, – сказал я, вынимая из кармана записку и медленно разворачивая ее. – Это вы писали?

– Что я писал?

– «Дорогой Г. Здесь должен быть труп – и труп настоящий. Образ смерти значения не имеет, но труп должен быть. Я бы хотел убийство – тот ханджар с ручкой из слоновой кости произведет соответствующее впечатление; но можно и удушение, если оно покажется предпочтительнее…» Взгляните! Так вы это писали?

– Конечно же нет, – вскинулся Холмс, и в его светлых глазах за большими стеклами очков появилось вкрадчивое выражение. – Что за чертовщину вы тут несете? Не пытайтесь запугивать меня, приятель! До чего смешная идея…

– Это было напечатано вот на этой вашей пишущей машинке. Будете отрицать?

– Мой дорогой сэр, я не собираюсь ни подтверждать, ни отрицать. Я не знаю. Я лично этого не писал. И никогда раньше этого не видел.

Холмс сделал шажок назад. Его вежливое спокойное лицо было неподвижно, как и взгляд светло-голубых глаз.

– Подождите, инспектор! – дернулся Джерри Уэйд. – Провалиться мне на этом месте, если…

– Тебе бы лучше заткнуться, Старик, – моментально, но все так же не теряя спокойствия прервал его Холмс. – Я сам с этим разберусь. Вы говорите, что записка была найдена в моей квартире. Кем найдена?

– Мистером Маннерингом. Есть и еще кое-что. Вы утверждали, что и вы, и ваши гости безвылазно были дома весь вечер с девяти часов.

– Конечно.

– А вот мистер Маннеринг был у вас в двадцать минут двенадцатого, и дома никого не оказалось. Абсолютно никого.

Из неподвижной компании около дверей, которая сейчас в полном смысле слова была единым фронтом, выступил Ричард Батлер. Он сдвинул шлем на затылок, и сейчас его поддерживал только ремешок на подбородке; наличие этого головного убора несколько смазывало забавную картину мясистой круглой физиономии с сонными серыми глазами. Держа руки в карманах, он неторопливо подошел к Маннерингу.

– Ты, пронырливая свинья, – спокойно сказал он.

Маннеринг посмотрел на него.

– Я бы и сам тебя выбрал, – сказал он, – потому что ты самый большой.

Как я говорил, Батлер держал руки в карманах, но, даже если бы он их вынул, сомнительно, чтобы он успел защититься. Похоже, Маннеринг был раз в пять быстрее гремучей змеи, ибо никто не понял, что, собственно, случилось. Потом уже Коллинс заверял меня, что его кулак подлетел всего лишь на двенадцать дюймов. Но для нас это движение осталось незамеченным: видно было лишь то, что Маннеринг взорвался как бомба. Когда я на долю секунды увидел его лицо из-за плеча Батлера, это было лицо маньяка. Я услышал лишь сухой жесткий удар. После чего Батлер, не издав ни звука и неторопливо, словно действуя по своему желанию, качнулся вперед, опустился на колени и, скорчившись, рухнул на толстый ковер.

В тишине я услышал, как тяжело, с присвистом дышит Маннеринг. Никто не шевельнулся.

– Признаю, что он этого заслуживал, – раздался в мертвой тишине голос Джерри Уэйда, – но доказывает ли это, что вы не такой уж осел?

Какую-то секунду мне казалось, что Маннеринг сейчас набросится и на него, и я уже приготовился перехватить его руку, если он сделает такую попытку. Но Маннеринг, все еще тяжело дыша и побледнев под загаром, взял со стола шляпу и тросточку.

– Прошу прощения, инспектор, что вывел свидетеля из строя, – спокойным тоном сказал он, – но минут через пять он придет в себя.