— А я — безбожник, — говорит Розали. — Так по-русски называют атеистов.

Юна прямо ахает от восторга.

— Ты знаешь русский?

— Одна моя подруга, она сейчас беременна, весь прошлый год учила русский.

— Скажи что-нибудь еще.

— Товарищка. Больше я ничего не знаю. Эти слова я знаю, потому что эти двое называли меня так.

— Двое? — придирается к слову Юна. Она умеет придраться к какой-нибудь мелкой подробности, чтобы вышутить собеседника. — У тебя что, две беременные подруги и обе говорят по-русски?

— Из этих двоих один — мужчина.

— А-а, — тянет Юна: по ее мнению, нет ничего скучнее женатых пар. — И как это ты сподобилась сойтись с таким старичьем?

— Ей двадцать три, а ему двадцать два.

Юну это впечатляет, чтобы не сказать пугает.

— Выходит, они моложе меня. Я что хочу сказать: слишком они молодые, чтобы так себя закабалить. Им, как я понимаю, не удалось получить серьезного образования?

— Мэри — юрист, а Клемент… впрочем, если ты такая противница Мэри Мид, я не скажу тебе, чем занимается Клемент.

— Скажи, — просит Юна.

— Клемент учился у Мэри Мид, защитил магистерскую по антропологии в Колумбийском университете, а потом взял да и переключился на религию, вернее, на мистицизм и перешел в Объединенную теологическую семинарию. Им пришлось перебраться в Коннектикут, чтобы Мэри, как родит, смогла начать работу над докторской в Йельской школе права. Вообще-то, — Розали скребет пальцем-сосиской по «Совершеннолетию в Самоа», — это книга Клемента. Он дал ее мне два месяца назад, но я не видела их целую вечность, собираюсь к ним в ближайший уик-энд, и без книги лучше к ним носа не казать. Они терпеть не могут, когда книги берут без отдачи. Даже завели картотеку, прямо как в настоящей библиотеке, и, когда книгу возвращают, задают вопросы — хотят удостовериться, что книгу взяли не просто так, от нечего делать.

— И ты хочешь нахвататься перед выходными? — заключает Юна. И понимает: она завидует. Эта штука с картотекой приводит ее в восторг. — По-видимому, они потрясающие. Я что хочу сказать: по-видимому, они чудо что такое.

— Да, они ничего, — без особого энтузиазма соглашается Розали.

— А как их зовут? Как знать, вдруг они прославятся? — Юна неизменно берет на заметку людей, которые могут прославиться, — для нее это своего рода капиталовложение: так другие собирают произведения искусства. — То есть как их фамилия?

— Чаймс.

— Чаймс. Красивая фамилия.

— Раньше их фамилия была Хаймс, но они ее изменили, чин-чином, по закону.

— Разве это не еврейская фамилия? — спрашивает Юна. — А ты вроде бы сказала, что он перешел в Объединенную теологическую семинарию.

— Они — люди современные. Я им везу окорок килограмма на два. Слышала бы ты, что Клемент говорит про Хайдеггера и Холокост.

— Хайдеггера и что?

— Вгорлекость, — говорит Розали. — Клемент остроумный прямо как не знаю что.

2.

Мгновение совершенного блаженства настает как раз тогда, когда Юне становится ясно, что старый мир выдохся и никакие откровения ее там не ждут. А настает это мгновение — она обещает себе, что никогда его не забудет, — на берегах штата Коннектикут днем, в половине пятого. Август в разгаре. Солнце походит на белую, гладкую, без единого изъяна щеку. Невдалеке, у скалы, смахивающей на уютно прикорнувшую старую псину, пузырится вода.