— Брат, который у приора на побегушках, — сказал Олдвин, — седой такой, небольшого роста, говорит, будто нашего старика не хотели хоронить в стенах монастыря. Всплыла какая-то старая история с миссионером, и похорон не хотели допустить.

— Несогласие с Церковью — дело серьезное, — важно кивнув, согласился Конан. — В вопросах веры священники разбираются лучше нас. Слушай да говори «аминь», мой тебе совет. А Уильям беседовал с тобой когда-либо о подобных вещах, Илэйв? Ты странствовал с ним вместе много лет, что тебе известно о его взглядах?

— Он никогда не скрывал своих мыслей, — простодушно сказал Илэйв. — И отстаивал свою точку зрения с полным пониманием дела, даже беседуя со священниками. Но никто не порицал его за то, что он смеет рассуждать о подобных вещах. А иначе зачем человеку дан разум?

— Не должно неученым людям вроде нас, — заявил Олдвин, — рассуждать о том, в чем разбираются только священники. Королю и шерифу дана власть править нами, а священникам — учить нас. А мы должны подчиняться и не вмешиваться. Конан прав — слушай да говори «аминь».

— Как вы можете говорить «аминь», если вас учат, что некрещеные младенцы осуждены на вечные муки? — спокойно возразил Илэйв. — Это как раз один из тех вопросов, что занимали хозяина. Он утверждал, что даже злодей не бросит младенца в огонь, так что же милосердный Господь? Это было бы против Его сути.

— А ты как считаешь? — пристально глядя на юношу, спросил Олдвин. — Ты согласен с Уильямом Литвудом?

— Да, я с ним согласен. Я не верю тем, кто утверждает, будто младенцы рождаются в мир, запятнанные грехом. Как это может быть истиной? Едва явившееся на свет беспомощное существо — какое зло оно сотворило?

— Говорят, — осторожно заметил Конан, — что даже нерожденные дети запятнаны Адамовым грехом и потому подлежат осуждению.

— А я вам скажу, что только за собственные поступки, добрые или дурные, человек ответит на последнем суде, за них он будет проклят или обретет вечное спасение. Хотя я, — заметил Илэйв, — не встречал еще человека настолько дурного, чтобы поверить в вечное осуждение.

Илэйв, увлеченный собственными мыслями, старался изложить их как можно понятней, не заботясь о том, какие это возымеет последствия.

— В Александрии, я слышал, — продолжал юноша, — жил отец Церкви, который утверждал, что в конце концов все твари обретут спасение, даже падшие ангелы вновь станут верны Богу, даже сатана раскается и вернется на небеса.

Илэйв почувствовал, что слова его встречают с холодностью, но думал только о том, что широкие взгляды много повидавшего путешественника навряд ли могут быть понятны городским обывателям, имеющим узкий кругозор. Даже Фортуната, которая молча слушала беседу застыла напряженно, с изумленно раскрытыми глазами, будто в оторопи. Она не произнесла ни слова, однако слушала очень внимательно и, когда переводила глаза с одного собеседника на другого, щеки ее то бледнели, то вспыхивали румянцем.

— Это кощунство! — с подчеркнутым ужасом прошептал Олдвин. — Церковь учит, что мы обретаем спасение по милости Божией, а не заслуживаем его делами. Человек не в силах спасти себя сам, потому что греховен от рождения.

— Я в это не верю, — настойчиво возражал Илэйв. — Разве всеблагой Бог создал человека столь несовершенным, что он не может выбрать меж добром и злом? Мы по своей воле пролагаем себе путь к спасению либо, по своей же воле, увязаем в грязи, за наши деяния с нас спросят на Страшном Суде.