— Отрицать первородный грех — значит отрицать смысл всякого таинства, — настойчиво повторил Герберт.

— Нет, я никогда так не думал, — порывисто возразил Илэйв. — Я только сказал, что беспомощный новорожденный младенец не может быть грешником. Но через крещение он присоединяется к Церкви, крещение помогает сохранить невинность. Я никогда не утверждал, что это бесполезно.

— Но ты отрицаешь первородный грех? — упорно добивался Герберт.

— Да, — после продолжительного молчания сказал Илэйв, — отрицаю.

Юноша стал белым как мел, но губы его были плотно сжаты, а глаза пылали гневом.

Аббат Радульфус вновь пристально вгляделся в него и спросил мягко и примирительно:

— Хорошо, но в каком же тогда состоянии, по-твоему, дитя рождается в мир? Ведь мы все сыны Адама.

Илэйв взглянул на аббата пристально и серьезно, остывая под воздействием его сочувственного голоса.

— В том же состоянии, что и Адам до грехопадения, — пояснил он неторопливо. — Ведь и Адам когда-то был невинен.

— Эта мысль и до тебя высказывалась богословами, — сообщил Радульфус, — однако никто не называл их еретиками. Об этом предмете многое написано согласно истинной вере и учению Церкви. Это худшее из твоих обвинений, Олдвин?

— Нет, святой отец, — зачастил Олдвин. — Это еще не все. Утверждая, что человек будет прощен или осужден за свои собственные поступки, он сказал, что не знает такого злодея, который заслужил бы вечное проклятие. Еще он сказал, что один из отцов Церкви, живший в Александрии, учил, будто в конце времен все обретут спасение, даже падшие ангелы, даже сам сатана.

По залу пробежал ропот недоумения, но аббат заявил спокойно и просто:

— Да, был такой святой отец. Имя его Ориген. Он учил, что поскольку все произошло от Бога, то все и должно вернуться к Богу. Это один из врагов Оригена истолковал его мысль так, что сюда входит также и дьявол, но, надо признать, он имел на то основания. Илэйв, я полагаю, попросту процитировал Оригена. Ведь он не говорил, что разделяет его учение. Не так ли, Олдвин?

Олдвин осторожно пожевал губами, опасаясь, по-видимому, запутаться в собственной паутине.

— Вы правы, милорд. Он только сказал, что был такой отец Церкви, который так учил. А мы возразили, что это богохульство; Церковь учит нас, что одна лишь благодать Божия спасет человека, а благодаря собственным усилиям ничего не достигнешь. И он твердо сказал нам: я этому не верю!

— Ты сказал так? — спросил Радульфус.

— Да, — ответил юноша, вспыхнув. Щеки его из бледных сделались ярко-алыми.

Кадфаэль одновременно и тревожился, и радовался за него. Аббат приложил все усилия, чтобы злобная подозрительность и страх, мрачным, удушливым облаком нависшие над собранием, развеялись, но этот упрямец с готовностью принимал любой вызов, ополчаясь даже против собственных друзей. Изготовившись к бою, он был полон решимости сражаться до конца. Он не отступит ни на пядь, даже чтобы спасти себя.

— Да, я так сказал. И я опять повторю это. Человеку по силам трудиться ради собственного спасения. Мы наделены свободной волей, чтобы выбирать меж добром и злом, пролагать путь наверх или падать в грязь, и на Страшном Суде каждый будет отвечать за свои дела. Ведь мы люди, а не скоты — и потому должны устремляться навстречу благодати, а не сидеть сиднем, ожидая, пока нас возьмут и поднимут.

Каноник Герберт, оскорбленный не столько рассуждениями Илэйва, сколько задором и смелостью юноши, провозгласил:

— Таковые заблуждения вкупе с гордыней привели мятежных ангелов к падению. Ты отвергаешь Господа, отвергаешь Божию благодать, которая одна только может исцелить твою дерзкую душу…

— Вы искажаете мои слова, — сверкнув взглядом, возразил Илэйв.