Та молча кивнула в ответ, не отрывая взгляда от документов и не вынимая мундштука изо рта.

— Титов, Натан Ильич. С кем имею честь?

— Здравствуйте-здравствуйте, уже наслышан, уже доложили, — разулыбался тот. — Валентинов Антон Денисович, следователь. Стало быть, ещё один ваш подчинённый. Был в отъезде, в Б*** уезде, а потому не имел удовольствия поприветствовать лично, каковое упущение сейчас с радостью исправляю. — Продолжая улыбаться, следователь Валентинов с жаром, обеими руками пожал ладонь поручика. Руки у него оказались длинными, слабыми и холодными, что тоже не добавило приязни. — Смиренно жду вот, пока Элеонора Карловна изволят освободиться, чтобы перепечатать мой отчёт о происшествии. Должен заметить, забавный и поучительный случай…

Рассказывать Валентинов умел: говорил складно, увлекательно, с лёгкой иронией и знанием дела, и через несколько минут Титов смягчился к нему, старательно убеждая себя, что не всем быть бойцами, такие вот лирики тоже необходимы, раз бог их создаёт. К тому же, может, вид этого Антона Денисовича — результат какой-нибудь тяжёлой болезни, перенесённой в детстве или вовсе хронической. Что ж теперь, человек не имеет права считаться хорошим?

Никакой хвори в новом знакомце он, правда, не ощущал, так что совсем убедить себя в симпатичности нового знакомца никак не получалось, Валентинов петроградцу не нравился. Да и поведение Михельсон, которую Титов уже признал разумной и весьма опытной женщиной, не способствовало возникновению приязни: та не вступала в разговор, лишь недовольно кривилась, кидая на Валентинова косые взгляды. Это бросалось в глаза, поскольку Элеонора произвела на Натана впечатление общительной и незлобивой особы, и ему не верилось, что подобное отношение возникло на пустом месте.

— А где все остальные? — Поручик наконец сумел улучить момент и прервать бойкий монолог следователя. — Шерепа с Машковым, как понимаю, заняты кражей, но Адам, Бабушкин, Аэлита…

— Адам отбыл за приток с депешей, не знаю уж, с чего вызвался, — не дав Элеоноре, к которой собственно обращался Титов, и рта раскрыть, бодро ответил Валентинов. — Бабушкин обыкновенно через день ходит, он на полставки. А вот где душечка-Алечка, мне и самому хотелось бы знать. Она очаровательна, но возмутительно необязательна!

Последние слова неприятно царапнули поручика, хотя Титов так и не сообразил, чем именно. Вроде бы он понял, что имел в виду собеседник: Брамс по рассеянности своей действительно могла что-нибудь забыть или перепутать. Но что-то неуловимое было в интонации, во взгляде, в выражении лица Валентинова, что подспудно пробуждало отторжение.

— Аэлита Львовна забегала утром, забрала свой саквояж, — сделав особенный акцент на имени-отчестве вещевички, сообщила Элеонора. Пока говорила, она прервала работу и принялась раскуривать папиросу. — Обещала быть после обеда, сегодня у неё занятия в Федорке, да еще она хотела какое-то своё предположение проверить. Сказала, вы знаете.

— Боюсь даже предположить, — со смешком качнул головой Натан. — Но, надеюсь, никто не пострадает в процессе.

— Элеонора Карловна, я сотню раз просил вас не курить в помещении, — с укором протянул Валентинов, выразительно махнув рукой перед лицом и сморщившись. — Омерзительная привычка! Да и для здоровья вредно, ну как вам не стыдно?

На этих словах Титов неожиданно ощутил настоятельное желание закурить, столь навязчивое, что и сам удивился: он ведь по сути был согласен со следователем, и сам оставил эту пагубную привычку из тех же соображений. Однако всё та же неуловимая фальшивая нота, звучавшая даже не в словах Антона Денисовича, а в самой его манере разговора, в поджатых тонких губах и наморщенном носе, нестерпимо раздражала и будила в обычно рассудительном Натане злющего беса противоречия.