В этот вечер так же, как и во все вечера прошедшей недели, Иден оставила лошадь, которую тайком брала в конюшне полковника, внизу, у основания мраморной лестницы, и уселась, скрестив ноги, на коврике Мохаммеда Хаджи. Она опять переоделась юношей-индусом, а свободным концом чалмы надежно прикрыла свое хорошенькое личико.

Этой ночью Мохаммед Хаджи сам позвал ее, и поэтому Иден терпеливо ждала, пока погаснет его кальян. Она знала: когда придет время, он заговорит сам. Наконец Мохаммед Хаджи отодвинул от себя трубку кальяна, многозначительно погладил бороду и не спеша заговорил. Голос его звучал совсем тихо, никто из редких прохожих не смог бы разобрать ни слова.

Хмуро сдвинув брови, Иден слушала, пока старик не замолчал.

– Так я и думала, – произнесла она, пытаясь скрыть свое разочарование. Она положила несколько рупий на коврик, и Мохаммед Хаджи тут же сгреб их пухлой рукой.

– Я поспрашиваю еще, – пообещал он, не понимая, почему юноша вызывает у него такое сочувствие. – Мой двоюродный брат старался как мог. Ответы, которые ты ищешь, известны только сирдару в Мируте, а к нему мало у кого есть доступ.

– Может, мне самому стоит отправиться в Мирут? – подумала Иден вслух, хотя знала, что не сумеет преодолеть расстояние туда и обратно за один вечер.

– В этом нет нужды, – уверил ее Мохаммед Хаджи. – Я поговорю с братом еще раз. Может быть, что-нибудь придумаем.

Иден вежливо поблагодарила его, не очень рассчитывая на успех. Она не знала, когда Портеры вернутся из гостей, поэтому попрощалась со стариком и отвязала лошадь. Всю неделю ей везло, но в один прекрасный день Портеры могут вернуться домой раньше обычного и обнаружить, что Иден не лежит в постели с головной болью, на которую она ссылалась, чтобы остаться дома, а на самом деле комната ее пуста и одна из лошадей в конюшне исчезла...

Задумавшись, она ехала рысцой по темному базару в направлении Кашмирских ворот, когда ее лошадь чуть не сбила с ног нищего, который неожиданно появился из тени колонны, куда зашел по нужде, и, выходя оттуда облегчившись, даже не удосужился посмотреть по сторонам.

– Проклятие на твою голову, шайтанское отродье! – в ярости выругался нищий, едва успев уклониться от удара. Он был слеп на один глаз и покрыт язвами. Хотя Иден и не была виновата в случившемся, она приостановила лошадь и бросила ему горсть монет.

– Смотри, чтобы разбойники тебя не ограбили, старик! – крикнула она ему вслед и пришпорила лошадь, выезжая из ворот в непроглядную темноту.

Нищий торопливо собрал монеты, с опаской осмотрелся вокруг, увидел кого-то в тени у себя за спиной и бросился наутек. А за спиной у него прятался в густой тени высокий индус, который при желании легко бы справился с нищим. Однако, к радости последнего, он, кажется, совершенно не заинтересовался монетами, со звоном упавшими в пыль. Похоже, он их и не заметил вовсе, потому что с раскрытым от удивления ртом смотрел вслед тающему в темноте всаднику.

Придя в себя, высокий индус развернулся и поспешил к Большой мечети. Порасспросив нищих на своем пути, он вскоре оказался на коврике Мохаммеда Хаджи. Африди-толстяк был не очень расположен раскрывать свои секреты индусу, но тот щедро позолотил ему руку, чем полностью развязал язык старика и узнал, что было нужно юноше по имени Чото Бай.

– Юноша хочет узнать, какие полки стояли в Мируте, когда вспыхнул бунт. Я сразу же связался с двоюродным братом, он сейчас живет в Мируте, и узнал от него, что тогда в городе стояли два английских полка под командованием полковника Кармик-аль-Исмита (Кармайкла-Смита), они были расквартированы в гарнизоне вместе с Третьим кавалерийским полком и Двадцатым и Одиннадцатым пехотными полками сипаев.