Пятнадцать-двадцать мотоциклов, внушая ужас, медленно надвигались на нас.

Они выглядели мощными чудовищами, почти нереальными в клубящемся дыме выхлопов…

Когда я обернулся, такси было уже далеко. Бородач на мотоцикле прекратил наконец свое мерзкое цоканье.

Я кинулся бежать как безумный.

Им не пришлось ни связывать меня, ни совать в рот кляп. Да и к чему? — я мог орать и брыкаться, сколько влезет. Ангар был настолько велик, что даже их мотоциклетный круг едва занял треть пространства; все вместе напоминало огненное кольцо, куда швырнули пойманного скорпиона, которому только и оставалось, что избавить себя от мучений. Но даже сейчас, в этом ужасе, я невольно восхищался их красотой, неумолимой, как всепожирающий огонь. Ибо они, эти сволочи, дали мне время как следует разглядеть себя. И я уже был почти готов сам требовать казни, лишь бы это поскорее кончилось. Сумасшедший и заведомо безнадежный бег вконец обессилил меня; теперь оставалось только одно — смириться с неминуемой гибелью. Фред появился через несколько минут, я сразу узнал его по белой повязке, которую он носил гордо, как лавровый венок победителя. И вдруг они перестали казаться мне гордыми и прекрасными — невозможно думать о красоте, когда изо всех сил сжимаешь зубы, зная свой приговор еще до суда.

Я сжался в комок, инстинктивно стараясь прикрыть самые уязвимые части тела. Вероятно, именно эта поза и подсказала им мысль о футболе. Я впился зубами сквозь рукав в правое запястье и крепко зажмурил глаза, ища спасения во мраке. Только не разгибать колени! И не молить о пощаде — это расслабит меня, откроет брешь в моем жалком панцире. Первые удары были скорее унизительными, чем болезненными — им хотелось узнать, как этот комочек поведет себя. Вот когда я понял, отчего скорпион предпочитает быструю смерть — чтобы избежать долгой пытки. Кованые ботинки били сверху вниз, чтобы не запачкаться; потом их жесткие носы поддели и перевернули меня, как переворачивают засаленную бумажку — посмотреть, что там снизу.

Ни смешков, ни угроз, ни единого звука.

Нужно думать о другом в ожидании удара. И не открывать глаза. Думать о том, что я все равно, в любом случае, выйду отсюда.

После всего этого.

Думать о том, что все на свете рано или поздно заживает, даже синяки от побоев, даже укус красотки. Но почему они больше не бьют, почему выжидают?.. Думай, Антуан, не расслабляйся! Только не о них. Думай об этом ангаре. Я его знаю, этот ангар. Когда-то я поклялся, что ноги моей здесь больше не будет, я это прекрасно помню, да-да, сейчас главное — вспоминать ту ночь, когда я вышел отсюда в ярости оттого, что сделал неудачный выбор: тогда здесь устроили рейв, гигантскую тусовку с тиграми в клетке и психами из «House Music», которые видят жизнь в желтом свете, поскольку сидят на «экстази». Бертран меня чуть не убил — в ту ночь мы упустили из-за этой тусовки шикарный прием в «Рrё Catalan», на другом конце Парижа, спонсированный «Pommery» и «Hediard». Подумать только — «Рrё Catalan», в Булонском лесу, далеко отсюда, в тени дерев!..

Ну, что же они медлят?..

Не могу заставить себя не ждать. Давайте же, сволочи, кончайте меня! Может, они хотят, чтобы я их умолял о пощаде, лизал им сапоги? Я уже проделал это однажды, с Бертраном, так отчего бы не повторить с чужими?!

Внезапно мне почудилось, что мое тело оглаживают тысячи горячих рук, ощущение длилось всего один миг, и тут же я понял, что это: на мои волосы, на мое лицо хлынули потоки мочи. Тугие струи хлестали меня по спине, проникали сквозь одежду, обжигали кожу.

Самое ужасное, что эти шипящие едкие струи били мне в уши, лишая возможности слышать и соображать. Кажется, на несколько секунд я отключился.

Думай, что ты живой мертвец, Антуан! Просто живой мертвец.