Если географию преподаватели в обычном небольшом лекционном зале с партами, стоящими амфитеатром, то искусство навигации нам предстояло постигать в большом, полутемном и даже немного мрачном зале, в котором слегка пахло сыростью. Вместо окон здесь были круглые, будто бы с корабля снятые, иллюминаторы, и через них было видно море, расстилающееся перед Академией. Почему-то сразу в голову приходили мысли, что это какая-то «старая» часть Академии, кусок, уцелевший после многочисленных войн, и позже отреставрированный, но слегка не до конца — чтобы остался этот дух древности и таинственности.

Таинственности добавляло еще и убранство зала. По стенам были развешаны карты, морские и сухопутные, и не просто бумажные отпечатки, нет! Эти карты были одеты в тяжелые медные рамы, к которым тут и там на подвижных кронтейшнах крепились всякие нужные в картографии инструменты — линейки, карандаши, и даже кое-где — лупы! В нескольких местах стояли деревянные и медные глобусы, и даже рожки свисающей с потолка вычурной люстры, если присмотреться, с определенного ракурса складывались в очень упрощенную, но все же карту одного из полушарий!

Парты здесь тоже стояли слегка амфитеатром, окружая одинокий, но мощный и внушительный, будто линкор среди катеров, учительский стол. Он тоже был завален картами и различными приборами, среди которых я разглядел подзорную трубу и секстан (охренеть, какая древность!), и больше ничего не успел. Потому что как только по Академии прокатился гулкий удар колокола, возвещающий о начале нового занятие, дверь аудитории тут же открылась и в нее вошел высокий тонкий мужчина пожилого возраста в очках-половинках и с такой прической, какую я до этого вообще ни на ком не видел! Может, это даже парик, потому что трудно себе представить, чтобы эти крупные кудри, живо напоминающие подготовленные к фаршировке трубочки каннелони, только кипенно-белые, были живыми волосами!

Вспомнил, где я это видел! На картинах, изображающих предыдущих директоров Академии, вот где! Те, что находились примерно в середине этой галереи, носили точно такие же прически… Или парики — теперь я вообще не уверен, что есть что!

Преподаватель, даром что выглядел немолодо, и носил прическу трехвековой давности, оказался тем еще живчиком. Голос его оказался неожиданно молодым и сильным, легко покрывающим все пространство большого зала, и этим самым голосом, Август ван Синдер, как он представился, торжественно провозгласил, обводя карты и инструменты на стенах вытащенной из-под стола указкой:

— Это, дорогие мои курсанты, не просто какие-то там рисунки! Это язык моря! Язык стихии, начертанный на бумаге! И вам, дорогие мои курсанты, придется этот язык выучить! Иначе вы все очень быстро пойдете ко дну! Да-да, так все и будет! Так что слушайте внимательно и запоминайте, а не то все умрете к морской матери, даже не добравшись до самого по себе сражения!

Следующий час дор ван Синдер рассказывал о картах в целом и об их подвидах в частности, щедро пересыпая все это историями из жизни — и своей, и чужой. Он бегал от одной карты к другой, тыча в них своей указкой и поясняя значения значков, линий, пиктрограмм и всего прочего, что обычно на картах выносят в легенду в правом нижнем углу. Тут легенды были тоже, но я прекрасно понимал подход преподавателя — часть курсантов это вчерашние крестьяне, у которых единственными пиктограммами в жизни были схематичные писающие мальчики на дверях уличных туалетов. Всё равно ван Синдер рассказывал интересно, особенно когда уходил в воспоминания о прошлом, потому что о серьезных и даже опасных вещах он рассказывал так, что на лицо сама собой выползала улыбка.

— И вот идут они по проливу, точно рассчитанным курсом, уверенные, что ничего не зацепят в темноту, а тут раз, прямо по курсу, как удар клинка — свет маяка! И радар показывает впереди сушу тоже! Капитан сразу — стоп-машина, само собой, на палубе паника, чуть не вписались в искусственный остров, на котором маяк был построен! Капитан, само собой, к навигатору, разминая кулаки, а тот сам выползает белее мела, и лопочет что-то бессвязное, и трясется от ужаса, что чуть корабль не угробил! Попустило капитана, когда он увидел этого бедолагу, не стал уж до греха опускаться, но потом все же устроил допрос с пристрастием, и знаете, что оказалось? Ни за что не поверите!.