Центр комнаты занимало большое плоское хибати. Помешивая длинными железными щипцами догорающие угли, служащий расспросил меня, откуда я родом, какие у меня оценки в лицее, после чего объяснил условия кредита. Условия эти сильно отличались от того, что было опубликовано в газете. Чтобы претендовать на получение кредита, учащийся должен был, так же как и О., быть уроженцем Идзу, размеры кредита не покрывали всех расходов на обучение, а могли только восполнить недостающую часть. Я был в отчаянии.
— Вы не являетесь уроженцем Идзу, но Ганюдо расположена на границе Идзу и Суруги… Может быть, и удастся что-нибудь для вас сделать. Хозяин сегодня вернётся поздно, не могли бы вы прийти завтра утром, часам к семи. Я со своей стороны замолвлю за вас словечко…
Уловив в этих словах круглолицего служащего слабую тень надежды, я обещал прийти на следующее утро и покинул контору. Я вышел на место, откуда было видно море. Ветер нёс со стороны моря хлопья снега. Низко нависали мрачные тучи.
Чтобы успеть к семи, мне нужно было встать не позже шести часов. Выпавший за ночь снег густо покрывал двор лицея и всё ещё продолжал падать. Уходя, я позаимствовал пальто у своего товарища К. Все, кто жил со мной в комнате, ещё крепко спали. На столе К. я оставил клочок бумаги, где написал, что верну ему пальто днём. От станции до усадьбы О. было довольно далеко, и у меня из-за промокших ботинок так промёрзли ноги, что я ничего не чувствовал. Когда я позвонил в контору, дверь изнутри открылась, и мне предстала девушка, по виду — студентка. "Это вовсе не рикша!" — раздражённо воскликнула она. Я был в замешательстве, меня глубоко поразило её лицо и лиловый наряд.
— Огивара, распорядитесь, чтобы рикша подкатил с другой стороны!
С этими словами девушка скрылась за большой лестницей. Ошеломлённый, я проводил её глазами. Служащий, с которым я говорил накануне, увидев меня за порогом, казалось, был несколько удивлён. Он бросил машинально: "Дочь хозяина" — и, попросив меня снять ботинки, отвёл в приёмную. В хибати была навалена гора угля. Я подсел на стуле поближе, положив на край жаровни ноги. Из дыр в носках заструился пар, я готов был умереть со стыда.
— Хозяин вчера вернулся поздно, я не смог с ним поговорить. Вам придётся подождать. Я доложу ему о вас, как только он встанет.
С этими словами Огивара, который был не то конторским служащим, не то секретарём, принёс горячий чай. Я не завтракал. Пустая приёмная, где, кроме жаровни, было только два старых стула да на серой стене висел рекламный плакат пароходной компании, наводила тоску. Ветки сосен гнулись под тяжестью снега, временами он с шумом обрушивался, обдавая хлопьями оконные стёкла, и вновь воцарялась глухая тишина. Прошло около часа. Наконец появился Огивара.
— Я доложил хозяину, он сказал, что хочешь не хочешь, а придётся с вами встретиться. Поэтому ждите. А покамест хорошенько обдумайте, что и как сказать.
После этого я ждал ещё часа три. Не знаю, сколько раз за это время я собирался уйти. Стоит ли такой ценой продолжать студенческую жизнь? — размышлял я. Так ли уж мне необходимо учиться, удовлетворять свою жажду знаний? Настолько ли сильна во мне эта самая жажда знаний, чтобы ради неё терпеть такие унижения? В конце концов, я ведь не прошу денег на учёбу! Я пришёл всего лишь за кредитом. При встрече с О. так ему прямо и выложу. А если он ответит мне отказом, скажу, что его хвалёное великодушие — сплошное надувательство… В двенадцатом часу, когда я уже думал, что обо мне забыли, пришёл Огивара и со словами: "Хозяин вас примет", — провёл меня в канцелярию O., похлопав для бодрости по плечу. Но я сразу почувствовал по выражению лица O. и по тону его голоса, что он согласился на встречу со мной только потому, что на улице шёл сильный снег и ему нечем было занять себя дома.
O. |