Этим интересным открытием я поделился со своим соседом по комнате.

Барачное общежитие было тесным, не сильно разгуляешься, на улице постоянно ветер и мороз, но сосед начал избегать меня. Зато на кухню теперь заходила новенькая — молодая девушка по отчеству Галина Борисовна, серьезная, ножки, брови, как у американской артистки. Жарила рыбу, подогревала тушенку — любила готовить. Иногда улыбается, не болтливая, даже не знаю, что про нее сказать. Я краснел, когда видел Галину Борисовну. Такую хоть чем рисуй, хоть дегтем, ни за что не испортишь. Если я был в комнате один, она заходила, садилась на стул, расспрашивала про Тайгу, про детство, однажды поделилась таким наблюдением, что вот она — Скорпион по знаку зодиака, и это хорошо, а все Тельцы (это про моего соседа по бараку) — козлы. Рассматривала картинки, подарила школьный альбом для рисования. Иногда спрашивала:

«Будешь меня рисовать?»

«Буду».

Тогда она сама раздевалась.

Она так думала, что, если человека рисуют, он должен раздеться.

Можно сказать, была воспитана на настоящем классическом искусстве.

Но то, что у меня получалось, ей никогда не нравилось. Она даже раздеваться перестала, говорила: «Зачем? Такое и по памяти можно нарисовать». И стала заходить реже. Работала на строительстве новой взлетной полосы и заочно обучалась в Институте культуры. «Ты талантливый, но темный. Буду искусствоведом, все тебе расскажу».

И ничего особенного больше не позволяла.

Зато очень скоро ее выбрали парторгом участка.

Занимаясь в певекской библиотеке, Галина Борисовна увлеклась творчеством великих русских поэтов. Имен я не помню, но некоторые строчки остались в памяти. Например, про бездомных индусов, которые брели, брели по ущельям между гор и случайно набрели на заброшенный храм. В стихах часто все не так, как в настоящей жизни, наверное, некоторым поэтам, как художникам красок, слов не хватает.

«Перед ними на высоком троне — Сакья-Муни, каменный гигант».

Вот что увидели бездомные индусы в одиноком заброшенном храме.

«У него в порфировой короне — исполинский чудный бриллиант».

Если толкнуть такой бриллиант на черном рынке, думал я, можно не один год спокойно посещать рабочую столовую. Страшно жалел, что Галина Борисовна такая строгая. Правда, она водила меня по местным художникам. Один, посмотрев, прямо сказал мне: «Бред!». Но без зла. Просто в тесной комнате у этого художника всегда было влажно и жарко, он ходил почти голый, Галину Борисовну называл на «ты», нисколько ее не стеснялся — настоящий козел, бородой, будто мхом, оброс. Из ржавых батарей время от времени валил белый пар, полотна, написанные красками на постном масле, скукоживались, шли потеками. Раньше здесь находилось паспортное отделение, поэтому ничего никогда там не ремонтировали, а художник считал, что и не надо ничего ремонтировать. Он считал, что в таких условиях его картины рано или поздно приобретут просто неповторимый вид.

А другой художник был еще интереснее.

Закончив картину, он ставил ее за кухонный стол и надолго забывал про нее. Тараканы постепенно объедали гуашь, сам по себе рисунок исчезал, оставались обалденные кружева. Все ломали голову, как такое можно придумать, а он только мне выдал секрет.