Засыпая, Джанет теперь видела перед собой только краски – краски, дающие ей подлинную свободу. Она забыла бы и о Паблито, если б не природа, всей своей загадочностью, простотой и силой напоминавшая о том, кто был ее плотью от плоти, и все полнее пропитывавшееся ею собственное тело Джанет. Она с изумлением рассматривала себя: мышцы на ее ногах и руках стали стальными, маленькая грудь – словно каменной, зато крошечные, бывшие бледно-розовыми соски распустились крупными темно-пурпурными цветками. Это смущало Джанет, и тогда она еще с большей страстью уходила в созерцание и действие, не предаваясь пустым размышлениям.

Начался период дождей, и хотя Джанет часто с наслаждением стояла под мощными теплыми струями, большую часть времени приходилось проводить дома. Но она научилась существовать и в этой полупустой комнате с голыми стенами. Джанет ложилась на свое жесткое широкое ложе и проживала, как наяву, многое из того, что хотела прожить, вернуть или испытать впервые. И это оказалось так просто, что поначалу она даже испугалась этой простоты, но потом научилась давать себе все более трудные задачи. И за этим занятием ее, разметавшую по полосатым простыням узкое тело, застал вновь появившийся Паблито. И Джанет не вскочила, чтобы закрыться, а только радостно блеснула ему навстречу глазами из сгустившихся сумерек.

– Теперь мы будем учиться вдвоем.

В ответ на его слова в груди Джанет счастливо запела звонкая струна, но Паблито спокойно уселся на выложенный известняком пол и стал раскладывать перед собой мешочки, из которых шли пряные запахи, какие-то длинные трубки и потемневший от времени сосуд, сделанный из тыквы.

– Ничего не бойся и стремись сначала увидеть то, что действительно хочешь увидеть.

И начались долгие дни учения на пути к себе.

* * *

Джанет не заметила, как закончились дожди и снова наступила жара. Увлеченная путешествием в себя, она не хотела ничего, кроме новых погружений в неведомые миры, из которых каждый раз возвращалась все более умудренной и обновленной. Несколько раз Паблито провел ее через утробную полусмерть и муку собственного рождения, потом через родовые страдания ее матери и через последние часы жизни отца, и, ведомая его небольшой смуглой рукой и ровным низким голосом, Джанет не боялась опускаться в самые темные бездны и взмывать на самые головокружительные высоты. Но все же тот единственный вопрос, на который она так и не получала ответа, оставался, не разрешаемый никакими полетами духа.

Не желая, да и не видя смысла в том, чтобы снова повторить свою попытку спросить об этом у Паблито впрямую, как в прошлый раз, Джанет все же пыталась сделать это обходными путями: словно случайным касанием руки или долгим взглядом. Но индеец, приходивший из сельвы только для уроков и не обращавший никакого внимания на ее полностью обнаженное тело, даже почти не разговаривал с ней. Все их общение сводилось к его указаниям, как принять правильное положение тела и правильно дышать, а также к помощи при вхождении и выходе из состояний, напоминающих транс. И все же Джанет знала, что Паблито испытывает к ней что-то гораздо большее, чем просто расположенность или симпатию. И воспоминание о горящих кошачьих глазах не оставляло ее и мучило, может быть, даже сильнее, чем память о перенесенном в салоне самолета. Но девушка понимала, что ей остается только ждать, ибо в том мире, который постепенно открывался ей, малейшим вмешательством в естественный ход вещей можно было безвозвратно погубить многое.

Время то стремительно мчалось, то лениво текло, но Джанет давно потеряла счет дням, а по здешней природе определить что-либо было невозможно.